Георгий Гулиа – Три повести (страница 72)
Даур — сын Бирама. Ему двадцать лет, стан у него девичий — тонкий и гибкий. Двадцать лет — чудесный возраст, когда сила бьет через край и ищет себе достойного применения, когда мышцы не знают усталости, и сердце полно необузданных дерзаний.
Я часто думаю, друзья мои, об этом возрасте. И знаете ли вы, что приходит мне в голову? Я говорю себе: что, если бы в двадцать лет обладать хоть четвертой частью того опыта и той осмотрительности, которыми владеет человек в сорок? Сколько великолепных талантов получило бы человечество! А сколько их глохнет только потому, что не все умеют по-настоящему распорядиться собой именно в ранние, молодые годы!
Взять хотя бы Даура. Ну, чем он не молодец? На коне скачет быстрее ветра, стреляет из кремневки без промаха, храбр, статен, здоров. Недаром князь взял его в свою охрану и недаром благоволит к нему. Человек, умеющий ненавидеть врагов своих и врагов своего народа, человек, безгранично любящий свою землю, — таков Даур.
Но как жалко, друзья мои, как обидно, когда человек вдруг теряет ясность в мыслях и во взгляде — словно шоры у него на глазах. Не миновала Даура сердечная болезнь: полюбил он прелестную Саиду, приемную дочь купца Кучука-эффенди, торгующего в городе шелками и шерстью. Но дело, разумеется, не в том, что полюбил, а в том, что полюбил слепо, безрассудно… Вот я и говорю: немного бы опыта в его двадцать лет, чуточку бы осмотрительности…
Отец удивлялся, глядя на сына: откуда столько огня и живости? А главное, откуда эта бешеная страсть? Как и многие старые отцы, Бирам почти позабыл собственную молодость и свои поступки тех лет, поступки, которые тогда не казались ему странными… Счастлив человек, который до конца своих дней в какой-то мере сохраняет ощущение молодости или во всяком случае не забывает пору, когда он сам любил и страдал, мечтал и ошибался, — да попросту был молод и нетерпелив!..
Я бы не сказал, что горячее чувство молодого человека к Саиде — только любовь. Нет, не только любовь, но и жалость, сочувствие горькой доле девушке. Купец, когда речь заходила о Саиде, говорил словно невзначай: «Моя приемная дочь». Иные любопытные знали и побольше: Саида — юная аравитянка, купленная Кучук-эффенди на невольничьем рынке. Пленница в руках купца! Эта мысль сводила с ума Даура, поклявшегося во что бы то ни стало освободить Саиду. Но все дело в том, что…
Однако не будем торопиться с пояснениями, ибо история эта не так уж длинна.
Всю ночь скулил Кремень, а это, как известно, дурной знак. Бирам не раз пытался унять его. Пес, должно быть, боялся грозы.
Под утро Бирам развел огонь в камине и, кряхтя, улегся снова. А незадолго перед тем он видел сон. Трудно рассказать, что именно приснилось старику, ибо, как только явилось сознание, сон развеялся, словно утренний туман, оставив приятный осадок на душе. Но кое-что припоминается. Годы молодости… Первые радости… Светлый мир, высокое небо и песня детства.
Но ничего определенного, осязаемого, как это бывает в иных снах… Да, чудны порою стариковские сны!
Бирам глядит на свои руки: смуглая сухая кожа, вздутые синие жилы. Неужели старость? Он прислушивается к биению собственного сердца… Кажется, еще вчера он бегал мальчиком. «Как торопится время», — думает Бирам и, точно нуждаясь в подтверждении этой мысли, переводит взгляд на сына.
Даур спит на нарах. Его прямой нос четко вырисовывается на фоне потемневшей от времени дощатой стены. Сын укрыт буркой. Одежда — потертая черкеска, батистовый архалук, шерстяные ноговицы — по-военному сложена на скамье. Молодой человек дышит ровно, его могучая грудь спокойна…
Снова скулит собака, дождь настойчиво постукивает по кровле. Ветер тормошит неплотно пригнанную дверь. Слабый свет проникает в окно. В стене верещит сверчок. Но над всеми ночными звуками господствует глуховатый рев моря.
Раннее утро, полумрак да горящая трубка — чудесная обстановка для размышления. Но не кажется ли вам, что именно в такой обстановке мысли обычно тяжелеют? Вот призадумался Бирам над своей жизнью, и показалась она ему дымом от трубки, который тает в воздухе, не оставляя после себя и следа. Он попытался заглянуть в будущее, и оно представилось ему мрачным, обагренным кровью, озаренным пожарищами, безысходным…
Вдруг прервалось полудремотное состояние, в которое завели Бирама печальные мысли: Кремень захлебывался в хриплом лае, и кто-то стучался в дом.
— Хозяин, хозяин! — послышалось за дверью.
Проснулся и Даур. Он вмиг оделся и, на всякий случай прихватив кремневку, вышел в тесную прихожую, отпер дверь и благоразумно отошел назад.
— Доброе утро… — сказал незнакомец, стоявший на пороге.
— Входи, — пригласил Даур, разглядев насквозь промокшего человека.
— Я не один…
— Входите, входите…
Аслан и Мамед — это были они — не заставили упрашивать себя. Они прошли в комнату, обозначив свой путь мокрыми следами по полу.
Бирам, успевший одеться, радушно приветствовал гостей. Он засветил коптилку — льняной фитиль в глиняной чаше, наполненной рыбьим жиром.
— Хозяин? — коротко справился Аслан.
— Да, — ответил старик.
— А это твой сын?
— Он самый…
— Огонь очень кстати, — сказал Аслан, легко переводя разговор. — Нельзя ли раздуть его посильнее?
Даур поставил кремневку на прежнее место и, немного помедлив, принялся раздувать огонь в камине. Сказать по правде, ему не очень-то понравился развязный тон гостя. «Таких надо осаживать», — сказал про себя Даур.
— Мамед, — обратился Аслан к своему спутнику, — присаживайся поближе к огню.
Однако Мамед не нуждался в приглашении: он разделся чуть ли не донага и принялся сушить одежду у камина.
Отец и сын не торопились выяснить, что за люди их гости, откуда и куда держат путь, — это было бы не совсем прилично. Сами же гости пока не считали нужным представляться хозяевам, хоть это было еще неприличней. Видимо, пришельцам не до церемоний.
«Странные гости», — подумал Даур.
Он внимательно пригляделся к их одежде. Штаны молодых людей были собраны у пояса в многочисленные складки: словно широченные мешки стянули тесьмой. Такие штаны носят только турки, это ясно. И Даур нахмурился.
«Откуда они? — думал молодой человек, рассматривая гостей исподлобья. — Ежели они потерпели бедствие, то об этом следовало бы сказать еще за порогом… А ежели они явились из-за моря к Дауру Айба с недобрыми мыслями, то они слишком самонадеянны и их следует прогнать, как паршивых собак… Как видно, у них есть причины скрываться от людей».
Даур потуже затянул пояс из сыромятной кожи. Отец уловил это движение и угадал, что творилось в душе сына, вспыльчивого, как архангел (в представлении скромного рыбака эти небожители почему-то отличались особенно горячим характером). Словно без всякого умысла, отец проговорил:
— Да, оскудел дом старого Бирама Айбы…
Аслан отлично понял намек хозяина: назвав свое имя, Бирам приглашал гостей последовать его примеру.
— Знаю, Бирам, знаю, — проговорил Аслан, выжимая рубаху, — это твой дом. Потому-то мы и явились сюда.
Старик изумился.
— Как? Ты знаешь меня?
— А ты меня не знаешь? — спросил Аслан, хитро улыбаясь.
Старик замотал головой: дескать: никак не может признать гостя.
— Мамед, — сказал Аслан, — меня не узнают. Хорошо это или плохо?
Мамед взглянул сначала на Бирама, потом на Даура. Молодой человек был настроен явно враждебно. Впрочем, он и не пытался скрывать свои чувства. Но старик казался добродушным. Возможно, он был похитрее и утаивал свои истинные мысли. Или сотни глубоких морщин прикрывали то, что на свежем лице сына проступало совершенно ясно, как печать на султанском фирмане?.. Мамед не торопился с ответом. Он обдумывал его, плотно сжав губы и прищурив глаза.
— Это значит, что ты сильно изменился, — проговорил, наконец, Мамед.
Хозяева подивились несуразному ответу. Аслан поднял коптилку и, приблизив ее к своему лицу, спросил:
— А теперь, Бирам, узнаешь?
— Аслан! — воскликнул старик и невольно присел на нары.
4. ОПАЛЬНЫЙ КНЯЖИЧ
Бирам беззвучно шевелил губами, словно шептал заклятие от злого наваждения. Даур схватился за кинжал, готовый пустить его в ход. Но он еще не верил своим ушам. В противном случае его долг состоял в том, чтобы немедленно ринуться на врага.
Не знаю, достаточно ли ясно положение в доме Айба, если я не вмешаюсь. Неожиданный гость поверг хозяев в крайнее замешательство. Попытайтесь представить себе: перед вами вдруг появляется человек, которого вы считали исчезнувшим навеки, считали покойником. Спрашивается: что вы при этом почувствуете?..
Приблизительно в таком положении и оказались в эту минуту отец и сын Айба…
Имя Аслана, старшего сына князя Келеша Чачба, было предано проклятию. В среде простых и честных людей его считали мертвецом, ибо предатель по существу разлагается еще при жизни. Вид покойника у иных может вызвать страх или горькое сожаление, а предатель встретит у всякого настоящего человека только ненависть и омерзение.
Аслана, как главаря туркофильской партии, выдвинули князья Маршаны и Диапш-ипа. Фанатично преданный султану, он ненавидел каждого, кто с надеждой взирал на Север, на Россию. Эта ненависть укреплялась в нем и щедростью султанской казны.
А старый князь, учуяв силу могучего северного соседа, силу, способную противостоять султану, попытался проявить свою самостоятельность. Это, разумеется, рассердило Стамбул и рассердило не на шутку. Более надежного слугу султан видел в княжиче Аслане. И он сумел столкнуть лбами старого князя и его сына. Княжич со временем надеялся водвориться в Сухуме. Горцы отлично знали, на кого опирается Аслан в своей борьбе против князя. Их ненависть к султану обратилась и на Аслана.