Георгий Гулиа – Три повести (страница 76)
Рядом с ним стояла полунагая девушка с распущенными волосами. Она плакала, прикрыв лицо ладонями. Ее плечи вздрагивали. Такие же белые и нежные плечи были и у Саиды…
На другом конце поляны, под огромным тополем, шел горячий торг. Турецкий купец в феске и широких шароварах покупал трех пленников — трех молодцов с орлиными взорами. «Наверное, их взяли в плен во время сна или подобрали бесчувственными», — подумал Даур. Они были связаны толстой веревкой, которую тщетно пытались разорвать.
— Вы много просите, — говорил турок, — они все равно убегут.
— Ты же посадишь их на корабль, — возражали ему княжеские стражники. — Куда они убегут?
Даур приметил оживленную толпу людей, кого-то тесно обступившую. Он двинулся к этой толпе.
На земле лежала девушка лет пятнадцати. Она в исступлении рвала траву. Она кричала что-то бессвязное. Почти нельзя было разобрать ее слов. Но все было ясно и без них…
Над ее головой стоял турок, худой, загорелый человек лет сорока. Он улыбался, скаля зубы.
— Не бойся, — обратился к ней турок скрипучим голосом.
Девушка вскрикнула и заметалась по земле. Стражник грубо пнул ее ногой.
— Перестань вопить! — приказал он.
Даур не выдержал: он схватил стражника за руки.
— Как ты смеешь! — крикнул Даур.
Стражник опешил. Но, узнав Даура, опомнился.
— Ты что? — сказал он спокойно.
— Перестань ее мучить!
Стражник оглядел толпу.
— Что с тобой, Даур? Или надоела княжеская служба?
— При чем тут служба?
— Отпусти мои руки! Вот так. — Стражник смерил Даура презрительным взглядом. — Уйди отсюда, если не хочешь иметь дело с самим князем.
Даура обступили стражники.
— Купи сам, если тебе жалко ее, — сказал один из них.
Первым захохотал турок. За ним все остальные.
— Денег не хватит, кишка тонка, — выговорил сквозь смех турок.
Даур постоял немного, не зная, что предпринять, и вдруг побежал прочь. Ему не терпелось поскорее выбраться с этой душной ярмарки, которую народ называл
Даур бежал по улице. Бежал без оглядки. Многим показалось, что этот человек совершил какое-то тяжкое преступление…
8. ВЛАДЕТЕЛЬНЫЙ КНЯЗЬ
С высокого неба льется на землю полдневный зной, льется не менее щедро, чем вчерашний ливень. Море угомонилось. Маленькие желтоватые волны катятся лениво, едва покачивая небольшие корабли. Мир, кажется, стал еще шире, выше и светлее. Только лужи и липкая грязь на городских улицах напоминают о вчерашней непогоде.
На княжеском дворе поднялись давно. Няни кормят завтраком малолетних. Меньшого княжича пытаются убаюкать — он плохо спал прошедшей ночью, беспрерывно плакал. Кормилица поет ему колыбельную. Однако песня не действует на малыша — он продолжает пищать. Тогда кормилица повышает голос, ее песня уже слышна во дворе.
В дальнем углу двора отдыхают крестьяне. Одни пришли из Да́ла, другие из Гудау́т, третьи из Гагр. Тяжелые каплуны, черноокие козлы, многочисленные круги свежего сыра, мед в бурдюках — свидетельство почтения владетельному князю — перешли в руки расторопных дворцовых служителей. Крестьянские обувь и черкески испачканы грязью самых разных оттенков: рыжая грязь — с гор, коричневая — из Гагр, черная — с Кодора… Ходоки приводят в порядок свою одежду и обувь: кто чистит сапоги, кто латает черкеску, кто обсыхает на весеннем солнце. Каждого из них, словно черви, точат многообразные горести. Одни остались без дров из-за самоуправства княжеских надсмотрщиков; у других Маршаны незаконно отняли землю; третьих притесняют князья и дворяне, доводя народ до исступления. Словом, у каждого рот полон жалоб, только открой уста — и горькие сетования посыплются без удержу.
Крестьяне прислушиваются к песне. Они шли всю ночь, промокли, устали. А под такую песню да на теплом солнышке недолго и задремать…
— Хороша, проклятая, — добродушно отзывается о песне Темур из Дала. Он сладко потягивается и с трудом сдерживает зевоту.
Темур ростом в сажень, сухощав — одни кости да жилы. На черкеске латка на латке — дай бог столько здоровья каждому, сколько у него латок! Глаза узкие и насмешливые, нос тонкий и острый. Знал бы князь Маршан, где сейчас Темур — с ума бы сошел от злости. Но Темур не унывает. «После бури наступает день погожий», — любит он повторять глубокомысленно. Жизнь в горах, трудная и бедная, научила его трезво смотреть на беды, которые обрушиваются на крестьянина, как снежная лавина.
Темур собрал вокруг себя крестьян и плетет всякую быль-небылицу: надо же как-нибудь скоротать время.
— Не хнычьте, — говорит он, — хныканье здесь не в цене, за него не дают мамалыги.
— Зачем ты сюда явился? — спрашивают его.
— За землей.
— И ты надеешься ее получить?
— Я? Вот увидите!
Темур чересчур хвастлив. Но ему начинают верить. Этот неудачник никогда не унывает.
— Послушайте, — говорит он шепотом, словно по секрету, — надо уметь пролезать в игольное ушко. Вы сейчас увидите, что я сделаю с Маршанами. Келеш с ними на ножах. Поднеси ему кровь Маршанов, и он выпьет ее, как вино. Князья хитры, но я не дурак.
Согум из Гудаут оглядел Темура с головы до ног и многозначительно сказал:
— Ты очень хитер, Темур из Дала.
Темур почесал затылок, пересчитал латки на своих ноговицах, но и тут не сдался.
— Считайте, что земля у меня в кармане, — сказал он убежденно.
Вот на крыльце показывается князь. Он в долгополой черкеске из тонкого коричневого сукна. Это среднего роста старик, на вид крепыш: худощавое, энергичное лицо, нос горбинкой, глаза карие, настороженные, как у коршуна. Волосы светлые и редкие, борода и усы аккуратно подстрижены. На груди — длинный ряд золоченых гозырей, от гозырей тянутся золотые цепочки, сходящиеся лучами у левого и правого плеча.
Князь имеет вид человека, уверенного в своих силах. Впрочем, князю положено верить в свои силы. Какой же это князь — без гордой осанки, без глубокого сознания собственного достоинства? Не ступать же князю по земле опасливо, как по шаткой половице? В его походке должны чувствоваться мощь и благородство. Пусть душа его полна тревог и сомнений, но для подвластных ему людей он — олицетворение мужества и непобедимости… Надобно заметить, что у Келеша хватало умения соблюдать эти правила, кажется вычитанные между строк у автора «Князя», Макиавелли.
Род Келеша — древний и знатный, прямая ветвь владетельных князей. Всякое бывало в прошлом. Фамильные предания сохранили образы и несчастных слабых предков, теснимых и обижаемых недругами. Помнили о них и Маршаны и Диапш-ипа, позволявшие себе дерзить князьям Чачба, а порою даже открыто соперничать с ними. Сознательная жизнь Келеша началась при явных неудачах фамилии Чачба. При жизни его отца иные князьки и вовсе распоясались. Каждый из них мнил себя царьком в своих селах и действовал в них по собственному усмотрению. Паши разжигали эти настроения строптивых князей, только в одном случае признавая подлинное единение между ними — при выплате дани султану. Чтобы решительней и полнее воздействовать на старого владетельного князя, молодого Келеша еще в детстве увезли в Турцию в качестве заложника. Когда умер старый Чачба, султан сделал Келеша владетельным князем.
Келеш в свое время немало насмотрелся на прелести турецкого эдема. Он хорошо знал изнанку внешне благопристойного султанского двора и отлично усвоил себе его звериную политику, политику, от которой никто из соседних народов не мог ждать ничего доброго. Князь видел, что и турецкое крестьянство держали в повиновении лишь сабли янычаров. И он сказал себе: «Султан вовсе не обладает божественной силой, клянусь своим мулом!». Келеш познал действительную цену словам и делам султана. Он не раз сталкивался с продажностью вельмож. Человеконенавистничество в Стамбуле проповедовалось открыто. Князь вдоволь наслушался болтовни о всемогуществе Полумесяца. Князь имел возможность сравнительно точно оценить действительную мощь султанской империи и ее аппетиты, несоразмерные с возможностью их удовлетворить.
«Разделяй и властвуй!» — такова была политика султана, и ее-то испытал владетельный князь на своей собственной шкуре вскоре после переезда в Сухум. Многочисленные князья Маршаны и Диапш-ипа подрывали единовластие Келеша, не желали подчиняться ему. При этом они тайно опирались на помощь турецких агентов. Их неповиновение все больше и больше выводило князя из себя; И он волей-неволей начал искать себе опору, ибо борьба в конце-то концов предстояла не только с ретивыми князьями, но и с самим султаном. Келеш обратил свои взоры на Север. Вести оттуда приходили обнадеживающие…
И Келеш Чачба пошел на новое обострение: отказался от уплаты дани султану. Это вызвало бурное одобрение горцев-крестьян. Для обуздания Келеша султан направил в Сухум военную флотилию.
Князь бросил клич, и за короткое время в город прибыло до двадцати пяти тысяч вооруженных всадников. Эта сила, в сочетании с пушками русского фрегата, курсировавшего у берегов Абхазии, заставила турок повернуть вспять.
Князья проявили в эти дни редкую сплоченность. Исключение составили все те же Маршаны и Диапш-ипа: первые — из вражды к Келешу и поощряемые посулами султанского двора, вторые — из безрассудной заносчивости, толкавшей их на соперничество с владетельным князем. «Мы сами с усами, мы сами с бородами», — любили шутить князья Диапш-ипа, Для владетельного князя их заносчивость была хуже занозы в боку. Он крепко призадумался и решил… Но о том, что решил — после.