Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 30)
— Жора, напиши автопортрет.
Я удивленно взглянул на нее. Она сказала:
— Вот зеркало… Вот мольберт, картон и краски. Гляди сюда, а здесь пиши. Сначала сделай рисунок угольком. — И занялась другими. (Надо ли говорить, что занимались с нами Булаковские бескорыстно?)
Я посмотрел в зеркало. Присмотрелся получше. И увидел лицо какого-то мышонка — такого хилого, бледного, с оттопыренными ушами! Очень я себе не понравился. Мне показалось, что вижу себя впервые. Так вот какой я, оказывается! Уши большие, нос как у Гоголя, глаза грустные-грустные, шея тонкая-тонкая, губы бледные, щеки желтоватые…
Делать нечего — не всегда же художники пишут красавцев. Я же сам учусь на разного рода горшках, вазах и картофельно-овощных натюрмортах. Чем я хуже их?..
И снова обратился к своей физиономии, держа наготове тоненький мягкий уголек. Единственно, что мне нравилось в моем зеркальном отображении, — это велюровая куртка, которую сшила мама, распоров свой старый костюм. Куртка была темно-темно-коричневая, чуть не черная.
— Начинай, Жора, — сказала Ольга Викторовна.
И я начал…
Как теперь полагаю, стал рисовать себя по принципу: точка, точка, запятая, носик, ротик, подбородок и так далее. Сделал самый примитивный набросок углем. Работал я быстро и, как видно, напряженно.
Вскоре подошла ко мне Ольга Викторовна. Она внимательно изучила мое произведение. И вдруг сказала:
— Хорошо!
Еще постояла немного, хотела было что-то поправить, да раздумала.
— Хорошо, — повторила она. — Делай подмалевок.
Вот тут взял я в руки палитру, выжал из тюбиков белую, желтую, черную, коричневую и оранжевую краску.
Мазал я довольно густо. Мне нравилось, когда художники мажут густо. Более того, еще больше по душе были мне мазки мастихином — это вроде штукатурки на холсте или картоне. (С холстом в то время было туговато, но картон где-то находили — скорее всего, это была тара из-под различного рода купеческих товаров.)
Стрижка в то время была у меня «ласточкой». Поэтому я над бровями провел горизонтальную черную линию. Потом положил черную и коричневую краски на свою куртку, потом желтую и белую — на лицо. Я долго старательно размазывал на картоне краски. Черную и коричневую щедро положил и на волосы. И почти не тронул фон, который был сделан кем-то раньше. Если не ошибаюсь, я писал на неоконченной картинке…
Я собирался в тот же день — нет, в тот же час! — завершить работу над автопортретом. Однако Ольга Викторовна остудила мой пыл.
— Жора, — сказала она, — на сегодня достаточно. — И позвала к моему мольберту Володю, Женю и Лелю. И, к своему удивлению, я услышал:
— Ребята, смотрите, как Жора пишет. Для подмалевки недурно. Обратите внимание на колорит…
Володя молчал. Женя тоже. А Леля Бам спросил:
— А где нос?
— Будет нос. После, — пояснила художница.
— А губы?
— Тоже после. Хорошо, хорошо, — сказала Ольга Викторовна и позвала Самсона.
Долговязый Самсон, обутый в шикарные солдатские ботинки и защитного цвета брезентовые обмотки, потрепал меня по щеке и сказал:
— Пацан, кажется, что-то напишет.
Мы покинули добрых художников и направились к пещере. Женя сказал, что он заглянул бы в нее, если бы был у него карманный фонарик.
— А́ ну ее! — махнул рукой Леля. Он был старше всех нас, и ему было виднее.
— А я пойду, — сказал бесстрашно Володя и сделал несколько шагов вперед. Но я ухватил его за рукав.
— Не пущу, — сказал я решительно. — Скажу папе и маме.
— Ну и говори!
Женя попытался образумить Володю.
— Может обвалиться свод, — сказал он весьма авторитетно.
Володя послушался, но предупредил, что в следующий раз никто его не удержит. И швырнул камень в черную пустоту.
Здесь уже делать было нечего, и мы пошли восвояси — вниз по узенькой улочке.
Через несколько дней я снова стоял перед «мышонком с оттопыренными ушами», как прозвал брат мой автопортрет. Я на него не обижался. «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива»… Я очень, очень не нравился самому себе.
Я снова клал на черную краску коричневую, потом коричневую на черную, накладывал на лицо белила, а на губы — киноварь. Немного погодя я снимал краску ножиком и подбирал другие цвета.
Ольга Викторовна поощряла мои «творческие поиски». Много позже я узнал, что именно так назывались мои попытки что-то делать со своим изображением.
Сергей Михайлович и Самсон давали советы, однако Ольга Викторовна возражала против них:
— Не надо. Пусть развивает свое виденье.
Сначала мне казалось, что нос на картине слишком длинен и тонок, потом, наоборот, что он короток и толст. Относительно пропорции у меня тоже были свои соображения. Но очень нравилась мне пуговица зеленовато-красного цвета. Я, кажется, изобразил ее натурально, и ничего менять в ней не хотелось. Но ведь пуговица, кажется, не главное в портрете.
Одновременно о портретом, то есть параллельно с ним, я писал пейзаж с натуры — крыши домов, на которые я смотрел с высоты балкона Булаковских. Володя занимался горшками, а Женя и Леля писали вазу с цветами.
Наступил день, когда Ольга Викторовна сказала:
— Довольно. Теперь его можно только испортить.
Все наше художническое общество пришло посмотреть на мой шедевр.
— М-да, — сказал Сергей Михайлович как бы про себя. — Может, подправить щеки и брови?
Самсон добавил:
— А губы? Что они, так и останутся малокровными?
Женя и Леля заявили, что надо бы портрет подчистить. А Володя молчал — по-моему, моя работа вовсе не нравилась.
Ольга Викторовна заключила:
— Нет, мы не будем трогать. Портрет закончен. — И обратилась ко мне: — Жора, это совсем неплохо. Когда высохнет краска, отнеси его домой и покажи своим… Нет, ничего не надо трогать. Пусть останется первозданным…
Много лет спустя я оценил ее совет. Может, это несколько и самонадеянно в отношении моего первого автопортрета, но, мне кажется, решение Ольги Викторовны перекликается со знаменитым советом «высоковельможного и превосходительного мессера Бенедетто Варки», который сказал Бенвенуто Челлини по поводу его автобиографической рукописи, что «эта простая речь… больше удовлетворяет в этом чистом виде, нежели будучи подскобленной и подправленной другими».
Может, именно это самое и имела в виду Ольга Викторовна?
Я задаю себе этот вопрос каждый раз, когда мне приходится бывать на могиле Булаковских на московском Новодевичьем кладбище. И всякий раз, когда гляжу на автопортрет «бледного мышонка с оттопыренными ушами».
РЕЛИКТЫ И РАРИТЕТЫ
Жить в Абхазии и не интересоваться историей и археологией почти невозможно. На каждом шагу свидетели прошлого, причем далекого. Один наш юный друг показал нам камень, на котором явственно был отпечатан рак или нечто ракообразное. А другой притащил тяжелый камень с изображением скелета рыбы, — может, это была кефаль или ставрида. А может, скумбрия. Не исключено, что даже форель. Одним словом, рыба.
Этот пацан с каменной рыбой назвал свой булыжник раритетом. Мы расхохотались и стали орать на всю поляну:
— Раритет! Раритет! Раритет!
Нам это слово почему-то понравилось. Мы не знали, что с ним делать, и продолжали горланить.
Вдруг я вижу перед собой человека в шляпе и пенсне. Немножко похожего на Чехова. Таких людей все почему-то называли профессорами. В самом деле, если глаза твои видят плохо и ты носишь очки, а на голове шляпа, значит, ты и есть профессор.
— Мальчик, — говорит профессор, обращаясь ко мне. — Поди сюда!
Я несмело подхожу к нему. Гляжу на него вопросительно.
— Ты знаешь, что это за слово «раритет»?
— Нет, — говорю я, краснея. — Этому слову нас научил вон тот мальчик.
— Так, — продолжает профессор, — ты произносишь слово, не зная его значения?