Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 32)

— Где этот мост? — спросил кто-то из нас. — Что-то долго топаем.

— Я знаю где, — сказал Володя. — Он будет справа, на бугорочке.

Такое точное определение местоположения моста удивило всех. Откуда это знать Володе?

— Ты что, бывал, что ли, здесь?..

— Да.

— Что да?

— Бывал. Один раз.

Мы разинули рты.

— Так веди же, — сказал я.

— И поведу! — Он ускорил шаг.

И действительно, вскоре привел нас на пустырь, омываемый полукругом рекой Басла. На возвышении рос низкорослый инжир. Однако рос он не на земле, а на камнях.

— Мост здесь, — сказал Володя, топнув ногою.

Что-то не верилось. Однако мы явственно слышали шум воды. Прямо под собою. Потребовалось всего несколько минут, чтобы мы удостоверились, что стоим на вершине горбатого каменного моста. Слева от нас текла река. И справа текла река. А мы возвышались над нею на высоте нескольких саженей.

Женя сказал:

— Здесь проходила дорога. Там, на море, стояла Диоскурия. А в горах был еще какой-то город. А мост соединял их.

Он решил все просто и быстро.

— А при чем здесь венецианцы? — спросил Сеня.

Этого не знал даже Женя.

Мы тщательно обследовали мост. Полезли под него… Перешли на другой берег… Мост слишком оброс разного рода бурьяном и почти не был виден. Он, скорее, угадывался.

Потом начались поиски раритетов. Перочинными ножами и кольями ковыряли мы землю возле моста. Я нашел ржавую подкову. Мы ее тщательно изучили и решили, что она, возможно, венецианская.

— А как же стекло? — спросил Володя.

— Чудак-человек, — сказал Женя, — подкова важнее стекла.

Но и стекло вскоре нашлось. Это было толстое зеленое стекло, обкатанное речной водой.

— Вот это венецианское, — сказал Жора (не я, и не другой, а третий). — Чур, оно мое!

— Почему твое?

— Я нашел.

Мы решили, что так нельзя: все находки общие, а подарим их абхазскому музею. Это предложение было принято без особых прений.

Вскоре раритеты посыпались один за другим. И каждая находка сопровождалась неистовым гвалтом.

Что же мы нашли?

Какое-то кольцо, очень ржавое. Еще несколько подков. Пять гвоздей со странными шляпками: гвозди напоминали грибы. А еще нашли обломки белого стекла и ржавое железо, похожее на наконечники стрел. Нашли и камни удивительной формы и яркого блеска. Но это было явно не золото…

Я сделал набросок моста, для чего пришлось подняться на горку, откуда открывался красивый вид, а мост ясно обозначался на местности.

Ученые занятия лишены буйного веселья. А нам, как видно, требовалось и то и другое. Вот почему все несказанно обрадовались встрече с осликом, который пощипывал травку за большим валуном.

Вот тут мы отыгрались на нем. Ослику тотчас завязали хвост узлом, и он, к нашему великому удовольствию, брыкался. Женя щекотал ослику уши жесткой травинкой, и животное смешно водило ушами и фыркало. Наконец Володя уселся на него. Это был пример, и мы по разочку испытали блаженство, проехавшись на терпеливом ослике.

Потом нарвали побольше травы и угостили ею нашего четвероногого друга.

— А что, ослы были в те времена? — спросил Женя.

— В древности, что ли?

— Да, в древности.

Мы почти единогласно решили, что были. Ведь без ослов не обходилась ни одна эпоха.

— Подождите, подождите, — глубокомысленно сказал я. — А есть ослы среди нас?

— Есть! — сказал Женя.

По-моему, эта скромная констатации была одним из важных достижений нашей научной экспедиции.

АКАМБАШЬ

Он нам не представился, и мы не знали его настоящего имени. Поэтому называли просто Акамбашем — абхазским словом, что означает Буйвол. В жаркие летние дни он чинно пересекал наше футбольное поле, мельком оглядывал нас и шел себе дальше, лениво помахивая хвостом.

Его невозможно было напугать ни яростным криком, ни свистом четырехпалым, ни палочным ударом. Он двигался, как мы понимали, равномерно-ускоренно, и не было такой гравитационной силы, которая изменила бы его курс или нарушила скорость слоноподобной массы. Глаза у него были большие и умные, рога изогнутые, наподобие толстенной виноградной лозы, а морда — словно из батумской лакированной кожи! — всегда была влажная. Буйвол был хорошо упитан, но, по-видимому, не бездельник, поскольку мозоль от ярма отчетливо выделялась на мощной шее.

Футбол его вовсе не интересовал, не думаю, что его хоть чем-нибудь привлекали и дети — заядлые игроки. Он просто шел своей дорогой, к своей цели, а остальное его не занимало.

Однажды мой брат Володя ухватился за хвост Акамбаша и попытался остановить животное. Вы думаете, что Акамбашь обратил внимание на шалуна? Это было все равно что пытаться задержать поезд, вцепившись в буфер заднего вагона. Абхазский слон продолжал двигаться равномерно-ускоренно и даже не соизволил оглянуться.

Был случай, когда мы — несколько мальчиков — преградили ему дорогу: нахально стали в шеренгу, выпятив костлявые груди. Мы полагали, что Акамбашь включит тормоз Вестингауза. Ничуть не бывало! Он двигался подобно небесному телу, которое не свернуть с заданной траектории никакими усилиями, но крайней мере в пределах нашей Галактики.

Акамбашь глубоко вздохнул, широко раздув ноздри, и мы прочли в его глазах невысказанные слова:

«Эх, глупые вы, глупые! И чего только торчите вы здесь?»

И мы посторонились. Почтительно.

Не проходило дня, чтобы мы не видели Акамбаша. Мы не знали, откуда он и куда держит путь, но установить это было нетрудно — проще пареной репы! Просто нам было не до этого. Шагает, помахивая хвостом, и бог с ним!

Как-то мама нарядила меня и Володю к отбеленные парусиновые блузки, длинные брюки (как говорили тогда, навыпуск), белые носки, новенькие коричневые сандалии. Не помню, по какому случаю: то ли был какой-то праздник, то ли собирались в гости, то ли мы ждали гостей. Мама строго предупредила:

— Не ходите далеко. Берегите костюмчики — чтобы ни пятнышка! Я позову вас.

Мы обещали: во-первых, не ходить далеко; во-вторых, сохранить в идеальной чистоте одежду и, в-третьих, прибежать по первому ее зову. Чего от нас больше требовать?

С тем мы и бросились на футбольное поле, где уже шла жаркая борьба между двумя дворовыми футбольными командами. Нас, разумеется, без промедления приняли в игру: меня на одной стороне, а брата — на другой.

Не успели ударить по мячу, как кто-то истошно завопил:

— Акамбашь здесь! Акамбашь здесь!.. Сюда-а-а!

Игра, естественно, была прекращена, и мы гурьбой кинулись на зов. И вот оказались мы у довольно большого и вонючего болота. Воняло оно тиной и ничем особенно плохим. Тина была вязкая, серо-зеленого цвета, а само болото окаймлено высокой травой. В центре его нежился буйвол. Нежился словно в пуховой постели. Почти весь ушел в грязь: виднелись только глаза, рога да часть огромной спины — с квадратный аршин (а может, чуть побольше).

— Вот он! — крикнул один мальчишка, указывая пальцем на буйвола.

— Ну и что? — вопросил я.

И тут все разом загалдели. Ничего не понять было.

— Я нашел его, — с гордостью продолжал мальчик, такой рыжий, веснушчатый. Словом, желторотый птенец.

Женя обошел болото вокруг, среди которого островком утвердилась буйволовая спина. А сам буйвол ничего особенного не усматривал в том, что лежит в топкой тине в знойный день и наслаждается. Он смешно фыркал, когда мухи нахально лезли в самые ноздри. В глазах его отражалось полнейшее душевное спокойствие, — он их с трудом поднимал на мелькавших перед ним мальчишек. Полдневный зной иных убаюкивает. У нас был сосед, который засыпал ровно в полдень и продирал глаза часов в пять пополудни. Буйвол чем-то напоминал того соседа…

Мы долго ходили возле болота, бросали комки глины и небольшие камешки в буйвола. Но пронять его было невозможно: лежит себе не шевелится — эдакая серая глыба, почти гиппопотам.

Кого-то из мальчиков осенила поистине гениальная идея: что, если разбежаться и прыгнуть на спину этому лентяю? Главное — удержаться на спине, устоять, не бултыхнуться в грязь.