Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 29)
Понемногу бак наполняется водой. Уже много воды, а прачка все требует: еще, еще!
— Тетя Маруся, вам нужно целое море? — всерьез интересуется Володя.
Она хохочет:
— Ого! Какой смешной ты, Володя! Правда: мне нужно цельное море!
Я ущипнул Володю: нельзя ли придержать язык за зубами? Володя бьет меня ведром по колену. Чуть не покалечил меня.
— Идем за калитку, — говорю я сердито.
Он согласен. И мы сцепляемся так, что бабушка не в состоянии разнять нас. Она кличет на помощь маму. Нет, это нам не в жилу! И мы с братом быстро приходим в себя и живо отправляемся к Джарагетти.
Однако собака уже на свободе и сквозь кованую решетку калитки кажет нам свой длинный и красный, как перец, язык.
Мы садимся на мосточек, предварительно крикнув бабушке, что боимся собаки.
Бабушка Фотинэ переходит пыльную улицу, вызывает мадам Джарагетти и ведет с нею переговоры по поводу собаки. И тут выясняется, что мы с братом и еще какими-то хулиганами разбили у нее окно. Не далее, как вчера…
Бабушка грозит нам кулаком. Однако находит общий язык с мадам Джарагетти, и собака вновь посажена на цепь.
В это самое время мимо проходит кривой газетчик. (Он по вечерам бегом разносит газеты, трубным гласом оповещая горожан о самоважнейших событиях.) Это великовозрастный верзила. Он поет, сплевывая через нижнюю губу:
Поравнявшись с нами, останавливается, молча глядит одним глазом на нас и на наши ведра.
— Семь верст до небес — и все лесом, — неожиданно изрекает он. И спрашивает: — Гайка держит?
Мы с братом ничего, ровным счетом ничего не понимаем: какие версты, какие небеса, какой лес и при чем здесь гайка?
— Гайка-беш? — снова спрашивает он. Пополам по-турецки, что можно понять так: «Гайка-пятерочница?»
Мы не знаем, что и сказать…
Но, как видно, его никакая гайка не интересует, и он тут же продолжает свой марш, напевая:
А солнце уже высоко над горою Самата-арху. Тополя не шевелятся, стоят, как огромные свечи — ровно-ровно. Словом, зной августовский…
— Нам повезло, — весело говорит тетя Маруся, — белье высохнет в один момент.
— Да, да, — вторят ей женщины. — Елене Андреевне всегда везет.
— Довольно? — спрашиваю тетю Марусю, вылив очередную порцию воды в бак.
Тетя Маруся, не поворачивая головы, бросает: «Нет».
Мы с братом снова и снова бредем к Джарагетти. И Володя задумчиво произносит несколько мудрых слов:
— А все-таки хорошо иметь кран во дворе…
Слава богу, наконец-то сообразил! Посмотрим, что он запоет, когда придется таскать ведра еще дня два. Ведь это же постирушка, постирушечка, черт бы ее побрал!
ЛИК ДЖИГИТА
Тетерь-то я знаю, что тянуло меня к живописи и к рисованию вообще. Это был зов предков, явление атавистическое, спрятанное где-то глубоко-глубоко в моих генах. Среди скопления разных там черточек, птичек, запятых и прочих значков, доставшихся мне от рыб, земноводных, парнокопытных, неандертальцев и прочих орангов, была некая особая закавыка, начертанная на генах неким жителем чоуской или сухумской пещеры, на досуге рисовавшем на каменной стене или валуне при помощи каменного резца. Словом, и меня с детства неведомая сила влекла к искусству доисторического предка. Однако в отличие от него, от предка, в моем распоряжении имелись: а) грифельная доска с грифелем, б) бумага и карандаш, в) кисти и акварельные краски, купленные в магазине Гогиджановой и г) несколько тюбиков масляных красок.
Комплект журнала «Пробуждение» на моей ранней стезе служения искусству сыграл особую роль. Начать хотя бы с того, что было очень увлекательно пририсовать жирным карандашом усы красивым женщинам, изображенным на журнальных страницах, или удлинить усы и бороды усатым и бородатым мужчинам.
В один прекрасный день отец сделал мне недвусмысленное замечание и подал грифельную доску, а журналы спрятал в шкаф. Потом он взял в руки грифель, и, не отрывая его от доски, изобразил лебедя. Это было чудо!
Я попытался подражать отцу и тоже изобразил, но не лебедя, а, скорее, свинью, настоящего хряка. Однако все изменяется на свете согласно учению древнегреческого философа: со временем мой хряк обрел очертания если не лебедя, то уж во всяком случае гуся или утки.
Мало-помалу я стал шагать через века человеческого развития и приблизился к сахарским наскальным изображениям. Мои человечки и животные то прыгали весело, то смиренно отдыхали.
Наконец настала пора срисовывания, а то и переводов рисунков на бумагу при помощи копировальной бумаги. В этом очень важную роль снова сыграл тот же комплект журнала «Пробуждение». Один за другим из-под моего карандаша выходили нимфы, наяды, тролли, сирены, дамы с зонтиками, некие господа в соломенных шляпах, загородные виллы в Швейцарии и прочее. Я был одинаково силен как в портрете, так и в пейзаже.
Наше — мое, брата и ближайших друзей — увлечение театром позвало меня к декоративному искусству. И я, кажется, и здесь преуспел. Во всяком случае, Жоры, Саши, Сени, Жени и другие восторгались моими декорациями, а я их игрою. Не думаю, чтобы Эдмонд Кин или Айра Олдридж доставляли зрителю больше удовольствия, чем мои друзья лично мне…
Опять же все течет, все изменяется…
Летом 1921 года отец познакомился с художниками-москвичами Ольгой Викторовной Лишевой и Сергеем Михайловичем Булаковским. И я их увидел у нас дома.
— Жора, — сказала Ольга Викторовна, — покажи мне свои рисунки.
— Декорации тоже? — спросил я.
— Все, что есть.
Ольга Викторовна занималась живописью и скульптурой, а муж ее — только скульптурой. Просмотрев мои рисунки периода становления (homo sapiens'а), художники похвалили меня. Я полагаю, из вежливости. Ольга Викторовна сказала:
— Жора, приходи в нашу мастерскую.
— Хорошо, — ответил за меня и за себя Володя.
Дело зашло дальше, чем это можно было предположить. То есть я и Володя стали посещать мастерскую Абхазского отделения Кавказского РОСТА (это на первом этаже дома, где ныне находится исполком Сухумского городского Совета). Здесь мы познакомились с художником Самсоном Надарейшвили и двумя мальчиками постарше нас: Женей Мееровичем и Лелей Самом. Первый был сыном знаменитого сухумского доктора, а другой — известного зубного врача.
— Жора и Володя, — сказала Ольга Викторовна, — забудьте про копирки и журнальные рисунки. Вот вам ваза — рисуйте ее. Вот бумага, краски, табуретки.
Рядом с нами уселись Женя и Леля.
А в это время скульптор Булаковский лепил в углу просторной мастерской огромную голову Карла Маркса, а Ольга Викторовна и Самсон писали большой плакат на тему «Помогите голодающим Поволжья».
Все в мастерской занимались делом. Были школьные каникулы, и торопиться нам было некуда. Скажу по правде, я увлекался живописью. От той поры сохранились мои рисунки. Ольга Викторовна хвалила их. Из всех четырех мальчиков, как видно, наибольшие успехи делал — прошу прощения за нескромность — именно я. Ольга Викторовна тайком от меня нарисовала карандашом мой портрет и подписала его так: «Юный абхазский художник Жора Гулиа (8 лет)». Сейчас рисунок этот висит у меня на стене.
В погожие дни гуртом во главе со старшими ходили мы за город на пленэр, и я чуть не стал французским импрессионистом. Представьте себе, объявился бы в Абхазии Мане или Моне, а еще того пуще — Ренуар или Сезанн. Черт знает что бы стало с нашим искусством, сколько хлопот выпало бы на долю искусствоведов, которым в то время хватало забот из-за Кустодиева и Юона, Гудиашвили и Петрова-Водкина. То ли дело хорошо задуманная и скомпонованная картина, которая во много раз точнее фотографии, снятой объективом Герца (светосила — полтора или два). Именно такие фотографии делались в мастерских Евкарпиди и Козлова. А потом блестящая ретушь, и человек получался как живой (а на обороте значилось: «Негативы сохраняются»).
Дома я тоже занимался живописью. Рисовал красками маму, бабушку, Володю. А отца вылепил в глине. Ольга Викторовна сказала отцу:
— Жора должен стать художником.
Лично я ни на что не претендовал: художником так художником.
Когда начались занятия в школе, Ольга Викторовна сказала:
— Жора, приходи к нам домой. После обеда. Будем заниматься.
— Хорошо, — ответил Володя за меня и за себя.
Жили Булаковские на горе Самата-арху, близ санатория «Азра», а еще точнее — близ пещеры, что зияла позади учительской семинарии. Мы приходили к Булаковским, облаченные в бурки и папахи и с папками под мышкой.
Однажды Ольга Викторовна сказала: