Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 27)
Солнце стало заметно багроветь. Надо было поторапливаться. Я подумал о папе, маме, бабушке. Стало яснее ясного, что придется держать ответ. Нас наверняка уже ищут на поляне. И, разумеется, не находят. Кто мог вообразить, что мы спустились в преисподнюю и, что ужаснее всего, могли не воротиться оттуда?..
Последние городские кварталы, отделявшие нас от дома, мы одолели бегом. Но как ни торопились, а прибежали затемно.
Бабушка стояла у калитки.
Мама тревожно смотрела с балкона второго этажа на поляну.
Отец возле нее дымил папиросой — признак его чрезвычайной нервозности.
Друзья наши мигом драпанули по своим домам.
Я и Володя обняли бабушку и не выпускали ее из объятий: она-то не даст своих внуков в обиду! Теперь нам с Володей совсем не страшно, и мы одним глазом наблюдали за папой и мамой.
Бабушка целовала нас в макушки и ни о чем не спрашивала, только сильнее прижимала к себе.
ПОСТИРУШКА
— Андреевна-а! Андрев-на́!
Я знаю, кто это кличет маму. Тетя Маруся — вот кто. Приоткрываю один глаз: конечно, рановато, но ведь тетя Маруся как раз-то и является в самую рань — ни свет ни заря. Потому что постирушка у нас — так сказала вчера мама.
Я не терпел ни стирок, ни постирушек. Мама употребляла уменьшительное только для того, чтобы не портилось настроение у отца: он тоже не любил стирку, потому что в тот день все шло у нас вверх дном.
Володя дрыхнул напротив меня. Или делал только вид. Потому что тетя Маруся могла разбудить даже спящего богатыря. Знает хитрец Володя, что придется таскать ведра с водою со двора, что напротив нас. Таскать через улицу, в то время как Женя, Сеня, Жора, еще раз Жора, Саша и другие пацаны играют, беснуются, словно назло нам.
Мама отвечает:
— Иду! Иду, милая, дорогая…
Маруся берет быка за рога прямо с ходу:
— А где зола, Андрев-на́?
— У моей мамы.
— Фотинэ Николав-на́!
Бабушка, как видно, держит мешок с золою прямо за пазухой. Я слышу, как она успокаивает Марусю: дескать, здесь она, зола бесценная! (Я хорошо знаю — сам видал! — как мешок с золою кладут в бак для варки белья.)
— А где дрова, Андрев-на́?
— Под лестницей, Маруся, милая ты моя…
Мама торопится вниз, она непременно должна как следует приветить Марусю — давнишнюю знакомую прачку.
У прачки все лицо в оспенных щербинках, руки у нее чистые-чистые от каждодневного полоскания в мыльной воде. Она спрашивает:
— Жора-Володя здоровы?
— Здоровы.
— Они принесут воды?
— Конечно, конечно, Маруся, дорогая моя.
Не дай бог, если Маруся обидится на что-нибудь — ее тогда и калачом не заманишь. По крайней мере месяца два…
Пока мама раскладывает костер во дворе, а бабушка тащит треногу и бельевой бак, Маруся всему двору сообщает последние городские новости:
— Вчера обокрали нашу соседку. На базаре. Все деньги стибрили.
Кто-то отзывается:
— Ох, ох, ох, бедная!
— В зеленном ряду…
— Все жулики там околачиваются, — говорит бабушка Фотинэ.
— А в мясном еще хуже.
— Куда хуже?
— Грека Мавриди ножом пырнули?
— Парикмахера?
— Нет, продавца «соук-су».
— Ох, ох, ох, бедный!
— А один гудаутский абхазец вылил бочку вина прямо на землю. Ну, ведер десять… Вот мой крест!
— Как? Зачем?
— Обиделся, — продолжала Маруся. — Кто-то сболтнул, что вино кислит.
— Ну и черт с ним! Пусть не продает кислое вино. — Бабушка всегда стоит за честность во всем.
— Кислое? — возразила Маруся. — Вино как мед! Клянусь своим здоровьем, Фотинэ Николавна. Вот мой крест!
Марусины сообщения очень интересны. Я высовываю голову из-под одеяла, а Володя наоборот — зарывается куда-то глубоко-глубоко. Вот черт! Он думает, что только он один умный.
— Володя, — говорю я, — надо вставать…
— Ох! — восклицает Маруся громогласно. — Совсем из головы вышибло: а ведь драка была вчерась.
— Где, где, Маруся? — Это спрашивает один дядя по имени Тара́ш, бывший князь. У него усы черные-пречерные и стоят торчком. Усы, говорят, он красит какой-то персидской краской.
— Слышишь, Володя? Про драку рассказывают.
— Слышу, — доносится Володин голос.
К нам в комнату входит мама.
— Вы не спите?.. Вставайте понемногу, мальчики, надо воды принести…
Мы сегодня не идем в иллюзион и поэтому не очень хочется таскать воду. Другое дело, если бы шел вечером «Тарзан» (третья серия)…
Мама стоит над нами. Потом гладит нам головы:
— Ведра внизу, мальчики…
И уходит.
А Маруся тем временем изображала драку, громко что-то выкрикивала, подражая драчунам…
Я сажусь на кровать, некогда принадлежавшую офицеру английских колониальных войск. А Володя вскакивает и — уже одет! Он говорит:
— Я принесу десять ведер — и все! А потом ухожу.
— Куда?
— На кудыкину гору.
Я знаю: это он нарочно. Куда пойдет без меня? Хотя всякое бывает, и осел летает. (Это уличное, очень смешное присловье.)
Маруся, помогая маме раздуть огонь под треногой, сообщает всему миру о том, какой она аджа́п-санда́л приготовила не далее как вчера.