Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 26)

А дома?.. Что дома?.. Родители были уверены, что мы играем в футбол и, как обычно, до самого вечера.

Шли мы жарким июльским днем по тем улицам, которые поближе к морю. Шли, весело болтая, время от времени делая крюки, чтобы искупаться.

Потом вышли на окраину города и поплелись по Драндскому шоссе. Шли мимо старого кладбища, мимо сада «Синоп», мимо купален… И вот наконец показался железный мост через реку Килашур. А за рекой, совсем недалеко, — приморская башня великой абхазской стены. Мы уже знали, что стена эта начиналась возле устья реки Килашур, тянулась в гору, потом делала огромную «дугу» и сбегала к правому берегу реки Ингур. А длина ее чуть ли не сто верст…

Мы искупались недалеко от высокой приморской башни, облазили ее, измерили пядью толщину стены, которая оказалась больше двух аршин.

— Этой стене две тысячи пятьсот лет, — возвестил я.

— Ее видел сам Геродот, — сказал Володя, явно повторяя чужие слова, так же как и я.

Один из Жор, который сбоку припека, заявил:

— А в школе говорили, что какой-то ученый утверждал, будто ее построили в семнадцатом веке.

— Нашей эры?! — вскричали мы.

— Да, нашей.

А Жора ничего не понимал. Стоял смущенный, поочередно оглядывая каждого из нас. А мы покатывались со смеху.

— Чудак-человек, — объяснил ему Сеня, — да если бы ее построили в семнадцатом веке, об этом наверняка знала бы даже моя бабушка…

— И моя! — крикнул Володя.

— И моя! — сказал Женя.

Другой Жора, не этот, который сбоку припека, и не я, сказал так:

— Послушай, мудрец-молодец: семнадцатый век — это все равно что позавчера.

Володя заметил:

— Бывают же люди — такое сказанут, что только держись.

На этом закончился наш археологический спор, и мы двинулись вверх по реке, точнее, по-над самой рекой.

Кое-кто из нас успел уже проголодаться, и мы честно поделили куски кукурузного чурека, закусили кислой ежевикой, которая росла по обеим сторонам проселочной дороги, и обильно запили еду чистейшей горной водой прямо из Килашура.

О, как вкусен был пресный чурек, замешанный на прогорклой муке и отрубях! Как удивительно лакомы черные ягоды! И как опьяняюща вода! Ее можно было пить, пить, пить без конца!..

Мы выкупались в реке. Вода была холодная-холодная. Если бы не июль, влезать в нее было бы не так приятно.

Солнце уже перекатилось через зенит и покатилось дальше на запад, а мы все еще пребывали или на земле, или в воде, но никак не под землей.

Не могу сказать почему, не знаю даже кто, но кто-то из нас крикнул:

— Стоп!

А почему стоп? Мы что, у конечной цели? Пещера где-то здесь? Совсем рядом? Или впереди по ходу движения? Почему «стоп» именно сейчас, именно на этом месте?

Мы разбежались в разные стороны, и вскоре Володя заорал на всю округу:

— Сю-да-а-а!

Мы бросились на его голос. Володя сидел под скалой на корточках и пальцем указывал на небольшую дыру шириною с аршин и чуть меньше в высоту.

— Что это?

— Кротовая нора! — определил один из Жор.

— Там живут лисы, — сказал другой Жора.

Сеня лег на землю и недолго думая пополз в нору. Вот он влез по поясницу… Вот уже торчат его голенастые ноги… Вот и пятки исчезли в узкой щели.

Володя живо приладил консервную банку к палке, набил банку паклей, кто-то влил в нее мазут. И Володя последовал вслед за Сеней, потом пошли и остальные, тоже с факелами, оставив одежду на лужайке у самой реки.

Я замыкал цепочку. Но полз я не на животе, а лицом кверху: мне хотелось знать, что надо мною.

Над самым входом в пещеру словно бы кто-то пристроил огромный булыжник. Я полюбопытствовал, на что же опирается этот камень? И пришел к твердому выводу: ни на что!

А меня уже звали вперед, и я полз все дальше в кромешную тьму.

Так мы проползли, наверное, шагов двадцать. Мы ничего не боялись, но натужно пыхтели — уж очень узок был туннель. Вдруг послышался радостный возглас: это, оказывается, Володя зажег свой факел и обнаружил великолепную залу.

Мы один за другим с удовольствием поднялись во весь рост, вглядывались в потолок, но он оказался настолько высоким, что только угадывался.

Зажгли еще два факела и пошли вперед.

— Обрыв, — предупредил Володя.

Кто-то сбросил камешек и радостно воскликнул:

— Не больше сажени! Давай веревку!

Веревку привязали не то к крупному сталактиту, не то к камню и спустились вниз.

Нас ожидала новая зала, еще просторней первой. Ее потолок был весь в сталактитах.

— Вперед! — скомандовал я.

Но куда вперед? Во тьму? В полнейшую неизвестность? А как же тот камень над входом? Не свалится ли он от наших громких разговоров?

Нет, эти мысли тогда не приходили в голову. А появились они много позже, с годами, и при воспоминании о том камне мурашки пробегают по спине…

Мы спустились еще ниже — аршина на полтора, потом еще на полтора аршина… А залы все новые и новые. Одна просторней другой.

Вдруг послышался глухой шум. Мы прислушались: вода! Вода где-то в преисподней, вода где-то в центре земного шара!

Володя и Сеня посветили своими факелами. Однако свет их потонул в сплошном мраке.

— Овраг, — определил кто-то из нас.

Вода шумела где-то внизу — далеко внизу, под ногами. Видимо, мы стояли на краю подземной пропасти. Стояли молча. А река под нами все шумела, как на перекате, изливалась негромким водопадом.

— Дальше нельзя, — сказал я.

— Да, конечно, — согласились со мною друзья.

Я вдруг заторопился назад: то ли меня обуял страх, то ли неожиданно заговорила вполне естественная инстинктивная предосторожность.

— Сталактитов мало, — с сожалением сказал Володя.

— Внизу наверняка больше, — предположил Женя.

— А здесь прохладно, — заявили двое Жор.

Да, надо возвращаться. И возвращение на свет божий было несколько поспешным, но не походило на бегство. Перед тем как выползти наружу, мы решили доесть свою скудную еду.

— Здесь жуется лучше, — сказал Женя.

Ползли мы почти в том же порядке, как вползали в эту странную, почти без входа и выхода пещеру — настоящий подземный дворец, однако дворец малоприветливый.

Как же мы обрадовались, когда снова очутились на грешной земле! Как мы прыгали и орали при виде солнышка, словно чудом избежали смертельной опасности.

С криком и гиканьем бросились мы в воду. Поливали друг друга мириадами брызг, ныряли в неглубокую, светлую и холодную воду, пили ее горстями и просто так, подставив открытые рты встречному течению.

Небо показалось мне особой, невероятной голубизны, вода — настоящим хрусталем, очень похожим на вазу моей крестной матери Макрины Георгиевны. Зелень из обычной, июльской превратилась в сказочную, изумрудную. А золото солнца и пыль дорожную, тоже золотую, я будто увидел впервые. Все было здесь красиво, и сердце билось от великой радости, от ощущения полноты земного существования.