Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 65)
Паровоз и Верблюд – вот два космических тела, и Верблюд чует: смерть ему приходит – и, дух кочевья, всем нутром не приемлет и бунтует – итальянскую забастовку объявляет: не желает подниматься. Верблюд слюняв: «корабль пустыни», воду в себе носит – жизнь; Паровоз огнист, жжет воду («клубы горячего пара»). «На приемном пункте под железной накаленной крышей горы зерна. Мешки надо нести по дощатому трапу наверх, под самую крышу. Густая хлебная духота, пыль спирает дыхание».
Вот модель киргизского природного и исторического пространства, как оно обрисовано в начальных строках повести «Первый учитель».
«Наш аил Куркуреу расположен в предгорьях, на широком плато, куда сбегаются из многих ущелий шумливые горные речки. Пониже аила раскинулась Желтая долина, огромная казахская степь, окаймленная отрогами Черных гор да темной черточкой железной дороги, уходящей за горизонт, на запад, через равнину.
А над аилом на бугре стоят два больших тополя». (Последнее звучит уже завязкой – внесением нового, единичного, человечески общественного – в исходное состояние мира.)
Здесь террасами, сверху вниз, как климатические зоны на горе, расположились эпохи истории. Высоко в горах – самый стойкий, старинный родовой образ жизни, почти не доступный для влияний; ниже, на плато аила, – кочевники, что время от времени спускаются с гор в долины (подобно шумливым горным речкам, что набухают летом) и обрушиваются на мирное оседлое земледельческое население, – это уже третий исторический слой. И, наконец, железная дорога говорит об индустриальном обществе, горизонтах современной цивилизации.
Подвергнем, однако, этот силуэт Космоса более подробному анализу. Нас интересует приуроченность духовных, мировоззренческих моментов к пространственным.
Это – срединное царство: между небом и землей. Оно возвышено, приближено к небу, по сравнению с ширью (ширью, а не далью) долины, где царит горизонталь. Нет, здесь она непрерывно перегибается, заламывается в вертикали, отрогами и предгорьями протягивается и ведет душу к небу, пока не станет чистой вертикалью – двумя тополями. Но это уже – смерть. Недаром тополя стоят лишь как памятники бывшему, вверх-вниз ходившему, сталкивавшемуся, бурлившему – ну, как эти шумливые горные речки, что стекаются на плато. Итак, схематически киргизский пространственный образ мира можно изобразить так:
тогда как болгарский, введем, для сравнения:
Это – от-кос. Важна ориентированность с боков. Ясно отсюда, что и глаза должны быть раскосые – чтобы отвечали тяготениям пространства: в ширь в одну сторону и в верх в другую. Но и ширь не горизонтальна, а слегка вниз скошена, и верх не вертикален: взор ползет по склону.
И это очень важно, как входит в нас свет: кругом (равномерностью, уравновешенностью) или эллипсом. Глаза круглы ужителей севера и южан. У северян – в глубь ушедшие, плоские, озерные; у южан – выпуклые, выпученные, вздутые, как плод, словно притянутые солнцем. Те же, кто живет меж гор и равнины, должны и то и другое пространство учитывать. Потому их глаз не кругл, а эллипс: они раскосы, глаза же миндалевидны. И недаром северяне, когда попадают южнее – жмурятся, щурятся от многого и резкого для них света (т. е. делают глаза косыми), переходя от северного к южно-прямому взгляду на солнце.
С чем же ассоциируются в сознании киргиза горы и степи, верх и низ? Горы близки по образу к человеку: стоят вертикально; и как индивидуальности – и в массе хребта, снизу вверх шапками, плечом к плечу, как народ. Недаром в эпических песнях естественное для киргиза сравнение: батыра с горой, а членов его тела – с деталями горного пейзажа. Вот Манас: «Его нос подобен целому холму, а переносица – горному хребту», «огромен рот, подобны обрыву веки»; «как будто он сотворен из подпорки между небом и землей, как будто он сотворен из луны и солнца, земля выдерживает его мощь только благодаря своей толщине»[34]. Это для мореходных народов важно было, на чем держится земля, – ибо они видели ее края. А вот для кочевых, которые видят лишь края неба, а земля – незамечаемая, ибо неизменная, субстанция, – важно, на чем небо держится. И здесь человек-гора – естественный образ. Ибо и тот и другая – срединное вертикальное царство, посредник, «подпорка» между небом и землей, к обоим мирам причастные. (Правда, у греков есть Атлант, но грекам вообще был дарован наиболее расчлененный Космос: они и горцы, и земледельцы, и горожане, и мореходы…) Однако гора – в отличие от дерева, которое тоже является аналогом человека у лесных народов, – вертикаль мертвая. Дерево растет. Гора – мера для человека практически неизменная: лишь слегка выветривается и разрушается.
Если земледельцы хоронят человека в землю, роют могилу, то у кочевых, «срединных» народов виды «погребения» разнообразны: неглубокое плоское захоронение (ибо почва тверда, отталкивает от себя); подвешивание гроба (так хоронили шаманов в Бурятии); наконец, и наиболее распространенное, сжигание – отослание в воздух, вверх. Если для земледельца ад находится под, внизу, и даже греки-полугоряне там помещали Аид, то здесь нечисть, черные силы живут в горах: там еще человек – полуживотное, дикарь (как для жителей равнины – леший или водяной).
Если Персефону уволакивали вниз, то девушку Алтынай в повести «Первый учитель» люди гор умыкают вверх; если Орфей за Эвридикой спускался вниз, то Дюйшен с милиционерами будет подниматься за Алтынай вверх. И Алтынай, попав в горы, казалось бы, ближе к небу и свету должна себя чувствовать, – однако ощущает себя в колодце и яме и слышит «сопение и беспробудный храп» – там вечный сон. И когда она хочет вырваться к жизни, символично, что она подрывает юрту, т. е. выход на свет земной – вниз (тогда как царевич Гвидон вышиб дно – хоть «дно», но, очевидно, то, что наверху, – «и вышел вон»)[35].
Однако верх не так-то прост – не сводим к горам (да и горы еще многое другое выражают). Например, для земледельца, жителя равнины, плодородие (жизнь) исходит снизу: из земли все вырастает и родники бьют. У срединных народов, хотя и родники тоже чтятся, но плодородие, жизнь стекают, наплывают сверху, талыми водами скатываются. (В России – стекается вода откуда-то из дали, из простора – кстати: «простор» понятие горизонтальное, плоскостное.) Из стихий Космоса, как главный источник жизни, податель благ, наиболее чтится не огонь (как у северных, лесных и промышленно-городских народов), не земля – как у земледельческих народов, но – вода. Для жителей российской равнины «мать» это – «сыра земля», а вода – не замечается, из-за всегда ее наличности, данности. Переходы кочевников – от воды до воды.
Вода воспевается в народной и литературной поэзии наравне с конем (ср. Гимн воде акына Клыча). Вот почему столь противожизненным показался на дворе «Заготзерно» («Джамиля») именно паровоз – т. е. истребитель воды, тот, что превращает воду в воздух (пар) – то, что и без посторонней помощи делает здесь сам Космос: жар и солнце. Здесь-то как раз обратное надо бы: жар и солнце ловить и из огня воду делать… Конечно, англичанам-островитянам можно было направлять свой ум на уменьшение воды и паровой двигатель изобретать, но, родись некогда изобретательско-техническая мысль здесь, – уж ни за что водяной, паровой, а уж солнечный или ветровой двигатель сообразила бы… И недаром на паровоз в ужасе взирает именно верблюд – тот, кто как раз гений экономии воды – семени жизни.
Какой же вид и образ имеет здесь вода? Это важно выяснить, ибо образ воды – это представление о жизни, а режим воды – это ритм жизни, ее длительность и прерывность – словом, ток времени. Здесь это – «шумливые горные речки», ливень (гроза) и родник. Все они играют в мире Чингиза Айтматова исключительно активную роль. В повести «Джамиля» страсть Данияра и Джамили выступает как заключительный акт притяжения космических сил, разверстых друг к другу, – и их слияние в ливневом потоке. «Сенокосы нашего колхоза разбросаны по угодьям в пойме реки Куркуреу. Недалеко от нее Куркуреу вырывается из ущелья и несется по долине необузданным бешеным потоком. Пора косовицы – это пора половодья горных рек». О! – это очень многозначительное для ритма жизни явление. В России, например, разлив рек, половодье отделены от сенокоса: одно, – весной, другое – летом. Значит, и жизнь души более плавно и равномерно протекает: весной на человека одно действует и высвобождает часть его энергии, летом – другое. Здесь же половодье чувств – то, что обычно проходит весной, – задержано до лета: пока стает с гор и дойдет до долины. А это значит, что к уже горячему зною лета добавляется весенний разлив. Отсюда – ошеломляющий наплыв. По Гиппократу, который распределял по сезонам полосы наиболее активной жизни жидкостей в человеке, в такой ситуации сливаются вместе кровь – сок весны, и желчь – сок лета[36].
«С вечера начинала прибывать вода, замутненная, пенистая. В полночь я просыпался в шалаше от могучего содрогания реки». И в человеке, строй которого – в резонансе с Космосом, начинают так же прибывать и прокатываться космические волны. Особенно если он не в помещении, а в пространстве – как здесь: у самого «пекла» – у реки ночует.