Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 64)

«Коня подковывают, а осел поднимает ногу».

«Кто не спешит, тот и на телеге догоняет зайца».

Конь везде выступает как аристократ в иерархии животных. И более отвлеченные идеи выражаются через коня:

«Не бывает языка без ошибки, копыт – не спотыкающихся».

«Если джигит бесстыдный болтун, он похож на коня без узды».

Везде здесь язык – атрибут головы человека, источника мудрости, – приравнивается к мудрости и красоте движения, меру чего дает конь, его низ – копыта[30].

Наконец конь – это верхняя часть Космоса. «Пища для человека – сила, лошадь – крылья». «Упавший по своей вине не жалуется». Все остальные животные земны, к ней тяготеют, в нее глядят. Конь – глядит вперед и вверх (грива = крылья) и отрывается от земли, преодолевает притяжение и взлетает. А вместе с ним и человек. Человек верхом – уже член неба, верха мира: от земли и ее тяготений он уже освобожден, опосредован конем. В народных песнях постоянно рядом светила и конь. В колыбельной песне – а младенцу поется о самом прекрасном (либо о самом страшном, что есть в Космосе народа, рассказывается), так что в этих песнях бытие подается в наиболее очищенном от побочного, наиболее абстрактном виде, – поется: «Мой ягненок, мальчик мой… / Звякнул звонкой конь уздой. / Конь – как месяц под тобой. / Месяц тонкий над горой. / Конь – как месяц золотой, / В бок ударь его ногой – / Изогнется конь дугой. / Понесется конь гнедой / Вскачь над степью голубой»[31].

Пока мальчик мал, он ягненок – низший в иерархии животных (но и самый домашний и интимный). А вырастет – его атрибутом станет конь: он будто человекоконь и небесен. Месяц уподоблен коню: на нем ездят, и эпитет «тонкий» – очевидно, от стройных тонких ног коня. Из рельефа мира, земли названы «горы» и «степь» (прав, значит, Айтматов, тоже их назвав патронами своих произведений); из цветов: золотой (цвет дня, солнца) и голубой – цвет ночи (не «темная», не «черная» она); из линий – дуга; из сторон – бок (бок коня), из звуков – звон. Пока это лишь констатируем. Все это нам позднее еще пригодится.

Не счесть уподоблений с конем и в художественном мире Чингиза Айтматова. И не только таких очевидных, как в словах Ильяса: «В те горячие дни не удержался я в седле. Не так повернул коня жизни». В повести «Джамиля» – еще до того, как Данияр и Джамиля почувствуют любовь друг к другу, пара коней Данияра и пара коней Джамили вместе пасутся в ночном на люцерне[32].

Это просто. Но конем организуются невидимые силовые линии, напряжения в киргизском образе пространства. В этой «пустоте» ощущается какое-то вихревое движение и устремленность. Вглядитесь в те зрительные представления, которые встают перед внутренним оком подростка, пока он слушает песню Данияра (в «Джамиле»): «То проплывало в журавлиной выси над юртами весеннее кочевье нежных, дымчато-голубых облаков; то проносились по гудящей земле с топотом и ржаньем табуны на летние выпасы, и молодые жеребцы с нестрижеными челками и черным диким огнем в глазах гордо и ошалело обегали на ходу своих маток; то спокойной лавой разворачивались по пригоркам отары овец; то срывался со скалы водопад, ослепляя глаза белизной всклокоченной кипени; то в степи за рекой опускалось в заросли чия солнце, и одинокий далекий всадник на огнистой кайме горизонта, казалось, скакал за ним – ему рукой подать до солнца – и тоже тонул в зарослях и сумерках».

Ошибся бы тот, кто увидал в этом наборе только личные воспоминания подростка-персонажа или произвольные картины, вызываемые в памяти по пристрастию этого писателя. Нет, это, очевидно, типовые, народно-отстоявшиеся зрительные представления, и если бы пришлось снимать документальный фильм о Киргизии, эти картины вошли бы на правах национально-государственных, общезначимых созерцаний: картин-понятий.

Все предметы, атомы киргизского мира, которые здесь названы, одержимы стремлением – но не в даль, а вбок, вширь. Особенно это очевидно по всаднику, который летит, как на экране, «на огнистой кайме горизонта». Кроме прямых линий («проплывала», «проносилась», «скакал за»), обилие боковых, дугообразных движений: «ошалело обегали», «разворачивались» – и переходные: «срывался», «опускалось», «рукой подать», «тонул». Есть и круговое завихрение – «всклокоченная кипень» и обратно отраженное движение: «ослеплял». Средняя всех направлений движения – отлого вкось.

И на все космические персонажи (облака, весна, солнце, заросли чия, водопад и т. д.) – всего лишь один человек, да и тот – всадник, человекоконь. Вот простор-то и неограниченность! Безлюдье – да, но не безжизнье…

Взгляд на вещь не вплотную, а на как находящуюся среди вольного простора, где она не стеснена, – сказывается в изображении человека. Он берется с дистанции. Вот Джамиля приехала сдавать зерно на пункт «Заготзерно»: «В этом гомоне, толкотне, в этой базарной сутолоке двора, среди мятущихся охрипших людей Джамиля бросалась в глаза (“в глаза бросается” вещь не вплотную притертая, а та, которая на некотором расстоянии, та, что изъята из “сутолоки”, “толкотни” и смятения. – Г. Г.) своими уверенными, точными движениями, легкой походкой, словно бы все это происходило на просторе». Джамиля – дочь пространства, и где она является – словно степь ореолом вступает с ней, ибо она своей фигурой присущую себе среду вносит: ее движения – не стесненные, но вольные – рассчитаны не на сутолоку, предполагают простор: «И нельзя было не заглядеться на нее. Чтобы взять с борта брички мешок, Джамиля вытягивалась, изгибаясь, подставляла плечо и закидывала голову так, что обнажалась ее красивая шея и бурые от солнца косы почти касались земли». Да это же кобылица! – все это жесты и позы, свойственные коню, и в нем они так же созерцаются: «легкая походка», спина, шея, грива, изгибы. Это глазами кочевника воспринято, который вдруг остановился и созерцает остановившуюся плоть своего скакуна.

«Вот Джамиля идет впереди, подоткнув платье выше колен, и я вижу, как напрягаются ее крутые мускулы на ее смуглых красивых ногах, вижу, с каким усилием держит она свое гибкое тело, пружинисто сгибаясь под мешком» (опять тело кобылицы: крутые мускулы, пружинистый корпус и круп). Земледелец, узбек, например, не может так видеть женщину: она в чадре, закрыта вся, как растение корнями зарыто в земле, а наверху лишь цветок и плод.

И горожанин, глядящий на женщину из очереди, толчеи, – не может ее так видеть: его восприятия даже не зрительные, а осязательные – касания (танец «танго» = «касаюсь», по-латыни), утратившие от частоты ценность.

Джамиля в приведенном изображении – видится не зрением живописца, а зрением скульптора, что обращает внимание на рельефы, пластические объемы, а не на цвета и линии. И это не случайно. Зрительные впечатления, которые за века и тысячелетия нагнетались в сознании кочевого народа, связаны в большинстве своем с движением, пластикой тел (людей и животных). Увидеть, различить цвет и линию можно уже на остановившейся предметности – и живопись возникает, как правило, уже у оседлых, земледельческих народов. Цвет и линия, как более отвлеченные способы представления пространства и тел, возникают и развиваются в Киргизии уже в наше время.

Если проследить, какие краски, цвета и в каких случаях использует Чингиз Айтматов, то это золото или голубизна; и относятся они не к вещам и людям – например, в описании лица человека (кстати, лицо очень редко и мало обрисовывается), а к небу, степи утром, на закате, ночью – словом, к Космосу, устойчивому фону, на котором движутся формы людей и тел. И родись в кочевой Киргизии философ, он, очевидно, высказал бы представление о мире, родственное демокритовскому, установив в нем как равно бытийственные: атомы и пустоту. А различия в мире видел бы так же пластически – скульптурно. Так, по изложению Аристотеля в «Метафизике», «они (Левкипп и Демокрит. – Г. Г.) говорят, что бытие различается только «очертанием, соприкасанием и поворотом». Из них очертание есть форма, соприкасание – порядок и поворот – положение. Например, А отличается от N формою, AN от NA – порядком, N от Z – положением»[33].

Но это одна грань в мировосприятии современного киргиза. Другая – железная дорога, город. Их соприкосновение, взаимодействие и высекает искры драм и сюжетов в повестях Чингиза Айтматова.

Вот киргиз приезжает на станцию. Джамиля, подросток и Данияр возят зерно. «Путь нам предстоял дальний: километров двадцать по степи, потом через ущелье, к станции». Едут полдня по степи и ущелью – Киргизскому Космосу. Пространство и вечность. А там – теснота и спешка: «Солнце немилосердно палило (сперто вокруг: нет ветра, чтобы донес воздух в загон “Заготзерна”), а на станции толчея (вот первое, что бросается в глаза кочевнику, как архипротивоестественное: кругом простору сколько хочешь, а люди вдруг скопились в точку и толкутся. – Г. Г.), не пробьешься (теперь искусственные, самими людьми себе созданные препятствия преодолевать придется: сантиметры, черепашьим шагом, в очереди – а только что, за оградой, было: скачи, куда хочешь. – Г. Г.): брички, можары с мешками, съехавшиеся со всей долины, навьюченные ишаки и волы из дальних горных колхозов. (Ярмарка, Ноев ковчег, всякой твари по паре – и здесь, в этом зеркале, состав Киргизского Космоса отражен: горы представлены навьюченными ишаками, степи – бричками. – Г. Г.) Пригнали их мальчишки и солдаты, черные, в выгоревших одеждах, с разбитыми о камни босыми ногами и в кровь потрескавшимися от жары и пыли губами. На воротах “Заготзерна” (диковинное существо с “заморским” именем. – Г. Г.) висело полотнище: “Каждый колос хлеба – фронту!” Во дворе (двор – это пространство земледельца, замкнутое: самозаключение земли и себя. – Г. Г.) – сутолока, толкотня, крики погонщиков. Рядом, за низеньким дувалом маневрирует паровоз, выбрасывая тугие клубы горячего пара, пышет угарным шлаком. Мимо с оглушительным ревом проносятся поезда. Раздирая слюнявые пасти, злобно и отчаянно орут верблюды, не желая подниматься с земли».