Георгий Гачев – Ментальности народов мира (страница 66)

«Синяя, отстоявшаяся ночь заглядывала звездами в шалаш (т. е. свод шалаша выводит прямо в небосвод – сняты крыши и шапки – весь верх сразу падает в душу – и она беспрепятственно вверх поднимается. – Г. Г.), порывами налетал холодный ветер, спала земля, и только ревущая река, казалось, угрожающе надвигалась на нас».

Небо и земля здесь спят, спокойны – как полюса мира: они вызвали движение, но сами неподвижны. Движение возникает в срединном мире: ветер, вода, человек. Вообще срединное царство, «подлунный мир» роднее человеку, чем небо и земля. Точнее – мироздание, то, что есть «подпорка» между небом и землей, замкнутое (как и сам человек), а не бесконечное пространство и время. Здесь больше аналогии с людским зданием – творением: человечеством, производством, обществом. Греки под Космосом, очевидно, понимали именно организованное бытие, как мироздание (в отличие от Хаоса). Все, что в «срединном царстве», – аналогично и созвучно человеку: и деревья, и облака, и птицы.

«Хотя мы находились не у самого берега, ночью вода была так близко ощутима, что невольно нападал страх: а вдруг снесет, вдруг смоет шалаш?» Вода накатывается как истечение семени мира, и гроза в момент любовного слияния Данияра и Джамили – не просто метафора страсти – это было бы отчужденным от Космоса, «помещенским» толкованием со стороны непричастного – но их тождество. А эта вырывающаяся из теснины река Куркуреу – как животворящая сила, через свои теснины (в том числе и стесненную душу Данияра, которого что-то распирает) прорывающаяся.

В народной песне есть такой образ: «Быть бы светлой мне водой / – И чтоб мучил тебя зной»[37].

Любовь зарождается и совершается возле воды: озера, родника, на берегу, где утки, ива, камыши, стан-тростник, озеро – наша чаша: «Золотой стал пиалой / Кызыл-Куль для нас с тобой»[38].

Ср. также встречу юноши с девушкой возле родника и наречение его = порождение его, ибо дать вещи имя, слово – равнозначно ее сотворению для людей, введению из небытия в круг жизни человечества[39] Верблюжьим глазом – в одноименной повести Ч. Айтматова.

Итак, вода – не покойная гладь, но – наплыв, бурление, клокотание, кипение. Аналогичным образом струится и кровь по жилам человека в таком пространстве. Она то замирает, спирается (также и дыхание неровное в этом пространстве), долго задерживается, уж весна кругом, тепло – а кровь сперта: ведь не оттаяли еще высоко в горах ее источники, ледники небесные, а уж когда дойдут к лету – тогда ошеломление, и все страсти, решения, удары совершаются. И происходит это шумно («шумливые речки»), враз и на виду, как переполох – как беркут в национальной охоте «буркутчи» с неба на зверя сваливается. Проявления киргизского характера – броские, а не в невидной глубине происходящие, как у более северных народов, где дела, как правило, тихо и медленно совершаются.

В отношении к источникам и направлению воды, аил (расположенный на плато), как и в отношении всего пространства, есть и пуп (стан, средоточие) – и в то же время плацдарм для скачка: открыт, как в горы, так и в равнины. И когда нахлынет потоками сверхсила, она, расплескиваясь в человеке, в роде, бежит то вверх, в горы, откуда истекли реки (ведь именно туда, в горы, бежит обуянный невероятным счастьем и тревогой старый отец Манаса в момент, когда жена должна родить. Он, кочевник, не может вынести, оставаясь на месте: в него дикий зуд вселился, разметывающий его), – то вниз, в долины, в набеги, в кочевье. Кочевники в народах – как семя, как мужское начало: при притоке силы рек они нахлынут, рассыплются по земледельческой степи, которая «раскинулась» – как женщина со своей «Желтой долиной». Зимуют кочевники в горах, спят себе в аилах (как в яичниках семя накапливают), а потом низвергаются в долину равнины неудержимыми потоками. Затем снова стягиваются к истокам, уходят в себя.

Таким образом, в отношении верха-низа действуют силовые линии скошенного, бокового движения: клубления, кипения, – подобные тем, что мы обнаружили и на плоскости (в анализе пейзажа – аналога песни Данияра, и в описании двора «Заготзерна»).

Теперь: «Желтая долина» и «Черные горы». Красок, цветов в киргизском мире мало: кочевник, как уже говорилось выше, лучше воспринимает пластику, объемы в мире, т. е. то, что охватывает движущийся глаз, – а не цвета, предстающие остановившемуся взору. Но недаром именно эти два цвета отмечает Чингиз Айтматов. Это – наиболее абстрактные цвета, почти приближенные к понятиям: свет – тьма. «Желтый» в киргизском мире играет ту же роль, что севернее «белый», т. е. абстрактный образ света, здесь равного солнцу и огню. (На севере «свет – белый», недаром такое окаменевшее сочетание родилось, и с огнем его не сравнивают: огонь – не небесное, а адское детище – ср. «Нибелунги»). «Черный» же имеет вариантом – «синий», «голубой», т. е. Чингиз Айтматов называет те же цвета, что выше отмечались и в народной колыбельной песне: «голубой» и «золотой».

Пространственное распределение черного и желтого – тоже противоположно русскому, например, где черная – земля, а свет – с неба. Здесь же мир тьмы, ночи, черноты – горы (недаром, значит, мы там поместили ад), а свет – внизу: земля, уподобленная солнцу. Однако нельзя все это «железно» локализовать: ведь силовые линии киргизского пространства – клубление, т. е. предметы вверх-вниз по эллипсу носятся и меняются местами. Солнце встает из-за гор = сваливается с неба, заходит же в степи = в даль уходит.

«Когда мы погрузили последнюю можару, Джамиля, словно позабыв обо всем на свете, долго смотрела на закат. Там, за рекой, где-то на краю казахской степи, отверстием горящего тандыра пламенело разомлевшее вечернее солнце косовицы. Оно медленно уплывало за горизонт… Лицо ее (Джамили. – Г. Г.) светилось нежностью, по-детски мягко улыбались ее полураскрытые губы».

Отождествились три отверстия: дыра солнца в небе, губы человека и «тандыр – устроенная в земле возле дома печь с круглым отверстием, в котором пекут лепешки». Вот оно, клубление вещей в киргизском пространстве. Во-первых, космизм быта кочевника сказывается, где юрта – призрачное помещение, и печь – тандыр – не очаг в помещении, а прямо на земле возле дома. А теперь это отверстие, что внизу, видится на горизонте. Оси координат Космоса все заходили ходуном в косовицу – пору страсти и смерти (косить = умерщвлять), вертикали поменялись с горизонталями местами (как посеченная трава или падающая и отдающаяся в любви женщина).

А вот это мироздание по-киргизски в своем становлении. В повести «Первый учитель» находим следующее описание весны: «Зима откочевала за перевал. Уже гнала свои синие (рождается в мире цвет, а не тьма лишь и свет. – Г. Г.) табуны весна. (Русская весна гонит птиц – вспомним “Снегурочку”. А Дед Мороз? – кстати, есть ли аналогичный образ у кочевников? – Г. Г.) С оттаявших набухших равнин потекли в горы теплые потоки воздуха (= по откосу вверх. Небу – небово: дух, воздух. Земля испаряет, испускает дух и дарит небу. Но это земляной дух, влажный – пар; как у огня горький, от “горения”, дух – дым. – Г. Г.). Они несли с собой весенний дух земли, запах парного молока. (Дух земли – колоритный, не чистый, а напоенный – это запах. “Святой дух” – чистый снег зимы – не пахнет. – Г. Г.). Уже осели сугробы, и тронулись льды в горах (белизна и снег, атрибуты неба, “божьи” создания, – вдруг обнаруживают свою земность: что и они подвластны тяжести – и удрученно оседают, склоняются. – Г. Г.), и тренькнули ручьи (= родился звук. – Г. Г.), а потом, схлестываясь в пути (киргизское клубление в пространстве и всеобщее мировое соитие в нем. – Г. Г.), они хлынули бурными, всесокрушающими речками, наполняя шумом размытые овраги (вода в страсти и изобилии пашет землю – так творится рельеф, формы мироздания. – Г. Г.)… Земля, словно бы раскинув руки (как птица – человек. – Г. Г.), сбегала с гор (земля = кочевник. – Г. Г.) и неслась, не в силах остановиться, в мерцающие серебряные дали степи, объятые солнцем (солнце внизу: распластано в степи – “Желтой долины”. – Г. Г.) и легкой призрачной дымкой. Где-то за тридевять земель (уже множественность миров открылась. – Г. Г.) голубели талые озерца (эта вода – уже круглая, как солнце, а не поток. – Г. Г.), где-то за тридевять земель ржали кони, где-то за тридевять земель пролетали в небе журавли, неся на крыльях белые облака (как посланники всеобщей связи – и все ждет “своего другого”: озера, кони – может быть, тебя? – Г. Г.). Откуда летели журавли и куда они звали сердце такими томительными, такими трубными голосами?» Киргиза зовет Космос, но не вверх и не вдаль, а вниз-вдаль.

Все эти элементы Киргизского Космоса допускают взаимное передвижение в клублении. Но одна его грань остается недвижной и определенной – она очерчена «темной черточкой железной дороги, уходящей за горизонт, на запад, через равнину».

Во-первых, это дорога – т. е. русское начало однолинейно направленной дали. Во-вторых – железная.

Дорога! Кочевье не знает дорог, а знает пути – как стаи птиц из года в год пролетают одними и теми же маршрутами – без того, чтобы они были оформлены в линию[40]. Значит – это внутренне чуемая нить пространства. И кочевник обладает этим внутренним компасом пространства, которого оседлый житель равнины не имеет: ему для ориентировки нужны внешние пределы, очерченность направления[41] – до-ро-га – и обязательно должны быть стороны (чтоб хотя бы глазеть по сторонам и чтобы, «косясь посгоранивалисъ другие народы и государства»). Кочевником же ощущается не сторона, а бок – то, что видят раскосые глаза.