Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 88)

И мы не то чтобы много с ним говорили – мы всё время на бегу, и мне всегда хотелось подольше с ним поговорить – иногда удавалось. А на исповеди вообще это было замечательно, когда я ему что-то говорю, а он говорит: «А теперь я тебе буду исповедоваться, вот у меня такая проблема, как ты на это смотришь?» Это мало кто из священников делает. Это тоже потому, что он видит не просто единицу какую-то – человек пришел на исповедь… Как одна бабушка говорила: «Ты, батюшка, меня не спрашивай, ты меня фартучком накрой», – вот этого он, конечно, не понимал. Человеческие отношения для него были чрезвычайно важны: именно – от человека к человеку. Неофиты – в девяностых годах мы просто от этого страдали, мучились – часто начинают сразу с догматов, с истории Церкви, большими такими мазками воспринимают: каноны, запреты.

И он имел церковное детство, и я имела церковное детство, нам тут было о чем поговорить. Мы знали и трудный опыт веры в советское время. Потому что в студенчестве я как бы заново познавала Церковь. От бабушки я вырвалась в свое время, сказав: «Это бабушкин клуб, а вот я буду теперь заниматься наукой». Вот у него как-то менее драматично это было, и он как-то соединил это: и веру, и науку. И мне потом пришлось это всё внутри себя склеивать, в том числе – через отца Александра Меня, конечно, который тоже соединял в себе и веру, и культуру, и науку. И через отца Георгия, потому что он тоже понимал, чту меня волновало в детстве и почему я вырвалась из цепких рук моей церковной бабушки, которая пела в церковном хоре и железной рукой меня водила в церковь. Это всё он очень хорошо понимал, и я ему благодарна.

И мы часто говорили [о том], как донести до своих студентов (я тогда уже стала читать в семинарии, а это еще сложнее: это не просто студенты, а люди, которым в будущем предстоит стать пастырями, священниками) то, как жила Церковь, например, в советское время. И он тоже пытался им этот опыт рассказать. Отец Иоанн говорил о том, что сейчас ностальгируют по Советскому Союзу. Да, ностальгируют. Но я считаю, и об этом мы тоже с отцом Георгием говорили, что очень важно сохранить память о том, как Церковь выживала в это время, как христиане выживали, как действительно очень трудно было сохранить чистоту своих взаимоотношений с Церковью, когда тебе всё время говорили: «Ну, ты там верь, но ты скажи вот так-то…» Меня в свое время просто обманули. Я не хотела вступать в комсомол, и мне сказали: «А, ты в университет собираешься? Тебя не примут». И мне пришлось в десятом классе вступить в комсомол. Потом я пришла в университет, и, оказывается, в нашей группе несколько некомсомольцев. Вот в этой ситуации очень трудно было жить. И он это всё понимал.

Он и о христианстве старался рассказывать не вообще – «наша вера правая», а через конкретику. Почему он и от отца Александра Меня этот импульс получил, что он должен стать священником, должен стать на место убиенного пастыря. Как в известном романе «Сила и слава»: когда последний священник уходит, вдруг кто-то звонит в дверь – и стоит на пороге [новый] священник[98]. То есть это не прекращается. И вот это называется традицией – то, что передается. Не вообще – вот мы начитались умных книжек и теперь будем подражать Святым Отцам, оптинским старцам и другим. Он всегда подчеркивал, что традиция – это от человека к человеку. Потому он так ценил опыт отца Александра Меня, который действительно из традиции вышел: он крестился не просто в церкви непоминающих, а у священника, который был воспитан теми же оптинскими старцами. Непоминающих опекал владыка Афанасий (Сахаров), человек очень строгой традиции, при этом очень живой и тоже видящий свою паству, как писал в письмах из тюрьмы: «Вам не надо бояться тюрьмы. Здесь всё понятно. Надо бояться мира, где всё так страшно и лукаво». Он утешал тех людей, которые жили в миру, за пределами такого страшного места, как тюрьма, которое Афанасий воспринимал как нормальное явление, потому что за Христа надо страдать.

Если отец Георгий и был человеком традиции, то он был человеком именно живой традиции, которая не просто утверждает какие-то незыблемые истины, а несет живой свет Христов и вот это «от сердца к сердцу». Именно поэтому он пошел в больницу. Потому что одно дело – провозглашать христианство с высокой кафедры, а другое дело – помогать конкретным людям. Мне кажется, что как раз именно люди высокой культуры – а он был человеком высокой культуры, очень эрудированным, человеком, для которого культура значила очень много, – могут пойти в такое место, куда, как отец Александр говорил, должен сойти Христос. Но только Христос-то на Кресте, а другие религии уходят от Креста, они скорее ведут в какие-то райские кущи.

Поэтому мне кажется, что нам нужно еще осмыслить феномен отца Георгия с этой стороны. Помню, все его проповеди очень интересно строились. Он начинал с Евангелия, а потом приводил конкретные примеры: из живописи, из музыки, из кинематографа, то есть он всё время пытался насытить проповедь яркими наглядными примерами. Потому что культура – это тоже воплощенная вера, воплощенное понимание и поиск Бога; пусть даже люди искали что-то, не зная, что они ищут Самого Христа. Но Христос-то знал их и ждал. Поэтому отец Георгий всегда был против противопоставления христианской культуры культуре нехристианской. Я помню, как он был вдохновлен, когда приехал от отца Зинона, когда вдруг увидел человека, который тоже прошел довольно сложный путь узкого понимания традиции, но открылся всей мировой культуре, – он увидел в нем собрата.

И эти потрясающие передачи на радио… Я знаю многих людей, которых именно эти передачи привели к храму. Вроде бы он там о Данте говорил… Он, конечно, говорил и о великих подвижниках, которых он очень любил, но часто говорил просто о литературе, просто о культуре. Это всегда было пронизано верой и любовью к человеку, и видимому человеку. Отец Георгий был человеком не абстрактной веры, которая превращается в идеологию; он вообще этого всего не любил. Он предчувствовал институциализацию Церкви и очень болел, что это приближается.

Я закончу стихотворением, которое было написано скоро после смерти отца Георгия. Для меня этот год еще очень важен, потому что это год ухода моей мамы, и как-то они вместе в памяти соединяются. Мама умерла в июле. Помню, через несколько дней после смерти мамы здесь как раз был вечер памяти отца Георгия. Я пришла еще со слезами. Но я поняла, что нужно идти.

Небольшой эпиграф: Tempus fugit, aeternum manet. Отец Георгий был латинистом, занимался латинской литературой и историей, поэтому для него это характерно. Переводится это как «время бежит, а вечность пребывает». Это его образ, потому что он был очень стремительный, очень эмоциональный, но у него всегда была такая глубина, что он вот так остановится, возьмет тебя за плечи, пять секунд постоит, и ты раз – как будто куда-то попадаешь… и он дальше бежит. Вот так часто мы с ним где-то в коридоре, на радио или еще где-то встречались, и даже этого вздрагивания хватало, чтобы наполниться.

Оставим пустые восторги И пафос ненужных речей. Вы прожили, отче Георгий, По-крупному, без мелочей. И пусть запоздали немного Благодарности нашей слова, Вы пастырем были от Бога, И все мы признательны вам. Священник, филолог, оратор, Философ, поэт, эрудит — Вы стали нам другом и братом, И сердце ваш образ хранит. Вергилий, Сократ и Гораций Ваш ум к эмпиреям влекли, Но ради церковного братства Наукой вы пренебрегли. От Лондона, Рима, Парижа До самых окраин Москвы Священника не было ближе Страдающим душам, чем вы. В звучании вашего слова Был слышен пророческий глас; Но, грех обличая сурово, Вы плакали с каждым из нас. Вы мудрость Писанья открыли Для простецов и невежд И нас вырастать научили Из ветхих греховных одежд. Любые сердца открывали Несколько пламенных фраз, И верили люди и знали: Христос пребывает средь нас. Так мало на нашей планете Неравнодушных сердец. Но знали больничные дети, Что есть у них добрый отец. И голос срывался порою, И горло сжималось от слёз. Вы не были, отче, героем — Вы просто любили всерьез.

20 июня 2019 г.

Священник Яков Кротов, Владимир Файнберг, Алла Калмыкова

Памяти отца Георгия Чистякова[99]

Яков Кротов: Наша программа сегодня будет посвящена памяти умершего на днях священника Георгия Чистякова. У нас в гостях литератор, известный писатель Владимир Львович Файнберг и литератор Алла Глебовна Калмыкова.

Конечно, священников много. Сейчас в одной Москве их тысячи полторы, в России за десяток тысяч перевалило уж точно. К сожалению, умирают священники почти каждый день, но смерть отца Георгия Чистякова – это все-таки событие не только для его прихожан, его духовных детей и друзей, а это событие, как принято говорить, общественно-политическое. Потому что отец Георгий был не только священник (он служил в московском храме во имя святых бессребреников Космы и Дамиана, что в Шубине, – это официальное название) … он был еще и публицист, часто выступал по телевидению, по радио, бывал в нашей передаче. И в этом смысле он публичная фигура.

В нашем архиве довольно много записей голоса отца Георгия, он вел много лет передачи на христианской радиостанции «София». Но мне кажется, что по-христиански будет, пожалуй, не проигрывать этих записей, во всяком случае, сейчас. И вот почему. Наша сегодняшняя гостья Алла Калмыкова, когда я ее приглашал, сказала о чувстве опустошенности. Я думаю, что этим чувством надо дорожить. [Обычно мы предпринимаем] виртуальные попытки как-то «залепить» отсутствие человека: показать видео, фотографии, устроить выставку, сделать сборник мемуаров, прокручивать фонозаписи; в принципе, я не возражаю, я как историк только этим и занимаюсь. Но я думаю, что какой-то прорыв к вечности осуществляется в те минуты, когда мы говорим себе: никакая фонозапись, никакая видеозапись, никакие наши мемуары не могут восполнить отсутствие человека. И христианство начинается в тот момент, когда мы принимаем эту опустошенность и говорим себе: это не пустота, это опустошенность, и эта опустошенность – наша. Но, именно пройдя через такую опустошенность, мы веруем, что это не пустота и что отец Георгий как раз опустошенности в этом смысле не переживает. Значит, [нам важно] побыть опустошенными.