Георгий Чистяков – Размышления о богослужении (страница 87)
В самом деле, я знал отца Георгия на протяжении тридцати шести лет примерно. Но таково, может быть, свойство памяти, воображения – чаще всего я вспоминаю Егора-студента, с 1970 по 1975 год, когда он учился на истфаке МГУ. Я учился на том же курсе, а с 1972 года, когда у нас было распределение по кафедрам, и в одной группе. И, собственно, с этого времени началась наша дружба. Вот я пытался вспомнить и так и не смог, когда я его увидел в первый раз. Но не важно. Я хотел бы сказать вам о некоторых чертах характера, некоторых увлечениях Чистякова-студента.
С первого раза он производил несколько странное впечатление. Причем очень скоро обнаруживалось, что это впечатление, в общем, неверно. При первой встрече он напоминал «ботаника». Тогда не было такого выражения, оно позже появилось. Такой вот человек, который весь в занятиях. Он был высокий и в то же время немного нескладный. У него были ярко-красные щеки и очень высокий голос. А потом оказалось, что на самом деле ни грана от этого «ботаника» в нем не было. Он был совершенно иным. Он был веселый, жизнерадостный, он был, в общем, достаточно физически крепкий, хотя казалось совсем иное. Я видел его в разных ситуациях. И, в частности, помню лето 1974 года, когда у нас были месячные военные сборы. Для нас, студентов, в основном из интеллигентных семей, это был тяжелый момент. И надо сказать, что Егор там держался замечательно. Он никогда не забывал о том, что он сын военного и внук военного, и «марку» держал. <…>
Егор Чистяков на военных сборах. Владимирская область, лето 1974 года
Что нас сблизило? Во-первых, негативное отношение к советской власти. И что нас влекло? Нас влекла свобода, естественно, и культура. Свобода, культура, традиция – вот эти вещи, которые были соединены. Это то, что он ценил, и то, что в конечном итоге привело его к Церкви. Хотя это был достаточно долгий путь. Вообще, ведь времена были совсем иные, не похожие на нынешнее время; даже язык сменился, и некоторые вещи сейчас надо специально объяснять. <…>
Он очень любил поэзию и писал стихи. Причем ему особенно нравилась философская линия в русской поэзии: Тютчев, Владимир Соловьёв. Ну, и особая любовь была к поэзии Серебряного века. Я никогда не забуду его совершенно потрясающего, артистичного чтения «Капитанов» Гумилёва. Иногда просто его приходилось упрашивать, потому что это было замечательно. И он очень любил французских поэтов конца XIX века: Верлена, Франсиса Жамма. Он их переводил, он отчасти им подражал.
Он был очень динамичный человек. Надо еще об одном свойстве сказать – о его невероятной артистичности и, в общем, любви к игровому началу. Я не знаю, прилично ли говорить об этом в храме, но на четвертом курсе он собрал семь-восемь однокурсников и прочитал блистательную лекцию, которая называлась «История русского мата». Вот это тоже имело место, как и то, что он переводил некоторые стихи Катулла и других римских поэтов, не очень приличные. Правда, когда потом, много лет спустя, когда он уже был священником, я ему об этом напомнил, он как-то замахал руками, мол: «Что ты вспоминаешь эти грехи молодости!»
Да, он менялся, конечно, он менялся… Но я сейчас не буду говорить о его пути в Церковь, об этом лучше скажут другие. Но были некоторые другие, мировоззренческие изменения, и они, в общем, отчасти связаны с тем, что он откликался на время, на то, чту происходило вокруг. Так, в студенческие годы он очень увлекался славянофильством: Хомяков, братья Киреевские, Аксаковы. И он во многом разделял это мировоззрение. Но позже, к девяностым годам, он стал абсолютно убежденным западником. Он продолжал ценить этих мыслителей, но, тем не менее… слово «православный» для него оставалось не существительным, а прилагательным: «православный христианин». Вот христианство – это то, что объединяет Европу и Россию. Россию он всегда мыслил как часть Европы.
Это, конечно, счастье, что я в течение тридцати с лишним лет был близок с отцом Георгием. И, конечно, это тяжелейшая потеря.
Очень грустно… Двенадцать лет прошло. Это и обидно, и несправедливо, что отца Георгия нет среди нас. Время уходит. Времена меняются, и меняются не только к лучшему. И в Церкви закручиваются гайки, и многое из того, что свободно мог делать отец Георгий, сейчас делать намного сложнее. Уже нет и отдела библиотеки этой, которым он руководил и который он так любил.
Передо мной несколько текстов зачитали, относящихся к 2007 году. Я решил, что я тоже зачитаю свои непосредственные воспоминания о смерти отца Георгия, а потом скажу еще несколько слов, немножко прокомментирую, в том числе откликнусь на то, что сегодня уже говорилось. Это текст, который я в свое время опубликовал в своем «Живом журнале».
<…>[95]
Ну, и теперь несколько слов. Может быть, мне уже приходилось об этом говорить. Неудивительно, учитывая личность отца Георгия, что за эти двенадцать лет возникло много мифов, причем это мифотворчество началось почти сразу после его смерти. Казалось бы: для чего разоблачать мифы? Но мне кажется, что он не нуждался в этом мифотворчестве. Я процитирую совсем не церковного, скорее – антицерковного поэта: «Я люблю вас, но живого, а не мумию»[96].
Он не поступал в четырнадцать лет в университет – поступил после десятого класса. Он учился не на классической филологии, а на историческом факультете МГУ. Но он поступил к нам уже со знанием греческого и латинского языков. Мы все, кто специализировался на кафедре истории Древнего мира, изучали греческий язык в университете. Егор не изучал, потому что он уже им владел. Вообще, он пришел с намерением заниматься египтологией. Он уже занимался этим в старших классах, в Музее изобразительных искусств. И он учил иероглифику и стал учить на первом курсе хеттский язык. Но у него возникли очень серьезные проблемы со зрением, и врачи ему сказали, что иероглифы пагубно действуют на зрение. И он окончательно переключился на классическую античность.
Я хочу сказать, что он был игровым человеком –
Я бы указал еще на одну традицию, которая сегодня не упоминалась: это культура Серебряного века, которая очень много значила для отца Георгия и которая оказала на него большое влияние. Серебряный век я понимаю сейчас в широких хронологических рамках: от Владимира Сергеевича Соловьёва до Алексея Федоровича Лосева. И упоминавшийся мной Гумилёв, которого он необычайно любил, и Вячеслав Иванов, и Андрей Белый, тоже один из любимых его авторов. Вот это очень интересно, эта дискуссия, которая не прекращается: мешает ли культура вере, противостоят ли они друг другу или нет? У отца Георгия это решалось следующим образом. Он, конечно, был человеком культуры, для него это было органично. Для него его вера, его религиозность была некоторым завершением культуры. Не случайна его книга о Евангелии от Иоанна, где он постоянно ссылается на Данте. И это не выглядит чем-то странным, чужеродным. Это абсолютно для него органично.
Ирина Языкова
Мы с отцом Георгием довольно много и тесно общались – не только в храме, но и на радио вместе работали, и в университете. Действительно, он был человеком, для которого каждый человек что-то значил. И вообще, для него христианство – это прежде всего люди. И он сетовал, что у нас в традиции очень мало понимают, что Христос был Человеком (у нас все-таки монофизитский всегда крен, что это Бог, Всемогущий). Действительно, в православной культуре человеческое Христа отходит если и не на задний план, то как бы в тени Божественной славы всегда находится. И он говорил, и мы с ним часто сетовали, что русская культура не знала гуманизма, поэтому у нас всегда государство важнее человека, идея важнее личности. Да, он говорил: «Сейчас очень критикуют европейский гуманизм, ну так у нас и критиковать-то особо нечего». Христианство возвращает человеку человека: и через Христа, и через вот эту любовь, и через соединение Церкви, которая начинается даже не как малое стадо, а просто как горстка людей, знающих друг друга и спорящих. Это тоже очень важно. Не просто монолитная какая-то группа адептов без страха и упрека, которая идет и несет новое учение. Вот это для него было чрезвычайно важно.