Георгий Бржезинский – Люди и Псы (страница 9)

Тем временем на кухне Василий завистливо говорил:

– Везет же тебе, Олег, Хоть одного песца выманил. Мне бы к нему подъехать… Слушай, а чего он в лесу сидит? Нашел бы в деревне какую-нибудь бабенку и жил себе.

– Долго отмывать придется,– презрительно бросил Дидэнко.– Потому он и бич, что работать не хочет. Тунеядец, а гордым прикидывается, пьянь поганая! Заметили, как набычился – про водку-то ему намекнул? Дышать возле него невозможно, а ты – бабенку. Он если и не поленится на нее залезть, то уж точно не догадается, что дальше делать.

Грянул дружный хохот. Стрелка испуганно вздрогнула и поджала хвост.

– Ему зачем работать?– округлил глазки рыжий Василий.– Песца поймал, вот тебе и месячный заработок! Это мы, дураки, вкалываем.

Никто не обращал внимания на белобрысого паренька с умными, грустными глазами. Он сидел в сторонке и не вмешивался в разговор. Но если бы к нему пригляделись, то поняли, что этот Игорь – самая что ни есть белая ворона. На буровой таких не жаловали, особенно повар Дидэнко, мнение которого весило тут, пожалуй, побольше коровьей туши. За столом про него забыли, про Игоря этого, а он вдруг осуждающе проронил:

– Вася, тебя бы туда на недельку, в землянку его.

– Ну и что?– повернулся к нему рыжий Василий.

– А то: волком бы завыл.

За столом примолкли, не зная, что ответить. Игорь поднялся из-за стола, надел ватник и пошел к двери. На пороге остановился:

– Взрослые мужики, вроде, а набросились на больного. Как базарные бабы.

И вышел.

– Ты, умник!– запоздало неслось ему вслед.

– Тоже мне… больная совесть тут нашлась! Видал, Олег?!

– Не понимает юноша,– недобро ухмыльнулся Дидэнко.– Надо долго и терпеливо объяснять.

– Вот-вот! Я бы таких умников…

– Это непорядок,– развивал мысль Дидэнко,– непорядок, когда в приличном стаде заводится паршивая овца.

– Оно и есть, что паршивая,– кипятился толстый Вася.– А с виду, вроде, парень как парень. Надо сказать ему, чтоб катился по-хорошему.

Хитро улыбаясь, повар погрозил ему пальцем:

– Нельзя, Вася, демократия. Понял?

Рыжий Василий захлопал маленькими глазками, потом криво улыбнулся:

– Понял.

Иван добрался до Пальник-Шора к вечеру. На горизонте меркла узкая красная полоса заката, вытесняемая надвигающейся темнотой. Короткий зимний день угас, не успев разгореться. На звездном небе застыл кособокий месяц, тускло освещая посеревший снег. Морозную тишину нарушал лишь одинокий лай собаки, доносившийся откуда-то с окраины. Огоньки поселковых окон манили измученного путника домашним теплом и уютом.

На единственной улице поселка, по которой шел Иван, было темно и безлюдно. Только ближе к центру два-три столбовых фонаря выхватывали из темноты деревянные здания конторы совхоза, поссовета и магазина. Дальше светились окна больницы. Ивана не оставляло опасение, что его не примут. Не дойдя метров сто, он остановился, чтобы перевести дух. Его лихорадило, глаза распухли и сильно слезились – значит, температура высокая. Каждый шаг доставлял боль во всем теле, к горлу подступала тошнота.

“Если не примут, можно больше не дергаться,– решил он.– Лучше тогда тихонько… под забором…”

Тяжело дыша, он бессильно прислонился к столбу. Ноги не держали, и он обхватил столб руками, чтобы не упасть. Смотрел, не отрываясь, на окна больницы:

“Вот и все. Я свое сделал – дошел. Теперь надо, чтобы там оказались хорошие люди”.

Вдруг сзади послышались звонкие на морозном снегу, решительные шаги. Иван вздрогнул, обернулся и обомлел: из темноты проулка вывернула широкоплечая, коренастая фигура участкового в черном полушубке. Вот с ним-то Иван всегда старался избегать встреч, как и положено изгою общества. Потому что не бывает изгою так плохо, чтобы не могло быть еще хуже.

Тоска сдавила Иваново сердце: до дверей спасительной больницы оставалось совсем немного… Он попятился, затравленно озираясь по сторонам – куда бы спрятаться. Но впереди лишь бесконечные заборы, незнакомые дома. Не долго думая, он юркнул в первую попавшуюся калитку, рассчитывая затаиться на темном крыльце дома. Но строгий голос, подобно грому среди ясного неба, заставил его замереть на месте:

– Эй, вы! Вам, вам говорю! Вы кого ищите?

Пришлось Ивану вернуться, проклиная себя за передышку у столба.

– Больницу ищу,– растерянно пролепетал он.– Болею я.

– Вот так встреча!– удивленно воскликнул участковый, оглядывая его с головы до ног.– Кто к нам пожаловал из лесных дебрей! Знаю, знаю твою болезнь, сочувствую. Больница там,– показал он рукой,– ты это прекрасно знаешь, а ищешь ее в чужом дворе. Интересно, интересно.

Холодные, принципиальные глаза участкового светились торжеством правопорядка на вверенной ему территории.

– Андрей, отпусти, как человека прошу,– без особой надежды пробормотал Иван.– Я ведь на самом деле серьезно болею.

– Ну, для начала не Андрей, а Андрей Николаевич, сообразил?– надменно сказал участковый.– А судя по тому, как ты столб подпираешь, я знаю, в какую тебе больницу надо. Но вот беда: не построили в нашем поселке это заведение. А потому пойдем-ка со мной, золотой, разберемся в этом самом… в диагнозе твоем.

– Я прошу тебя, отпусти,– умолял Иван.

Участкового раздражали всякие просьбы и мольбы. Он поморщился и твердо сказал:

– Не положено! А ну, пошли!– подтолкнул он его в сторону участка.– Меня и так в райотделе задолбали: какого ты там, в лесу, бича держишь? Показатели мне портишь!

– Если бы шахту не закрыли, больно бы мне нужно в лесу сидеть.

– Все виноваты, кроме тебя самого. Людей ненавидишь, потому и живешь в берлоге.

– Это ты людей ненавидишь!– не сдержался Иван.– Для тебя мы не люди – показатели!

– Чего-о? Ах ты, бичужник вонючий!– Схватив одной рукой Ивана за грудки, участковый толкнул его к забору, а другой принялся обыскивать карманы, ощупывать одежду.– Где нож? Нож где, спрашиваю?

– С ножами не хожу,– презрительно ухмыльнулся Иван.

– Молчать! Ружье где спрятал? Говори, а то загремишь в Воркуту баланду жрать!

– Я не против. Можешь прямо здесь, под забором пристрелить!– горячо прошептал Иван, понимая всю безысходность своего положения.

– Ты, гнида, понимаешь, что наносишь оскорбление представителю власти при исполнении? А? Молчишь? Вот-вот, помолчи лучше. Давай, вперед! Ишь, пристрелить! Нашел фашиста!

“Да тебя и искать не надо”,– подумал Иван.

Волна слабости вдруг прокатилась по телу. Ноги подкашивались. Он схватился руками за штакетник, чтобы не упасть.

– Стоять!– строго прикрикнул участковый.

– Дай же мне дух перевести… стошнит…

Тот отдернул руку и брезгливо отступил на шаг.

– Ну-ка, ну-ка, что это у тебя в рюкзаке?– спросил он вдруг подозрительно.– Как это я про него забыл?

Он сунул руку в рюкзак и с ловкостью фокусника вытащил белую шкурку песца.

– А что ты теперь скажешь?– спросил с ликованием, тряся мехом у Ивана перед носом. Тот подавленно молчал.– Ну-ну, молчи, и так ясно: браконьерство!

Он сорвал с его плеч рюкзак, запихнул в него шкурку, ткнул в спину так, что Иван еле удержался на ногах.

– Вперед! Посидишь до утра, может, поумнеешь. А нет – отправлю утром в район. У меня нервов не хватает на таких подонков! Пошел, пошел!

Ночь Иван провел на деревянной лавке в маленькой, полтора метра на два, комнатушке. Всю ночь горел приделанный к высокому потолку светильник. Он слепил Ивана, который временами метался в бреду. Выжить он уже не надеялся. Нервно шевеля спекшимися губами, он прерывисто дышал.

Иногда он садился на лавке, обхватив голову руками, размышляя о завтрашнем дне: “Если до утра не подохну тут, то в лучшем случае – зона. За песца, конечно, не должны посадить, но этот гад пришьет мне какое-нибудь дело”.

Ночь была бесконечной.

“А вот я ему подстрою!– бредово размышлял Иван.– Я возьму и руки на себя наложу! Ремень-то он мне оставил! А не должен был оставлять. Представляю, какая у него утром физиономия будет… Показатели тебе нужны? Я твой показатель, я!..”

Он со стоном приподнялся, выдернул из брюк ремень. Сделав петлю, озабоченно осмотрел комнатушку: за что бы зацепить? Не за что, только дверная ручка…

Голова раскалывалась от сильнейшего жара, все плавало в тумане. Стараясь не забыться в бреду, Иван опустился на колени, привязал конец ремня к ручке, просунул голову в петлю и плотно затянул на шее.

Страха не было. Наоборот, его охватило спокойствие: вот ведь как просто и бесхлопотно можно закончить эту ненужную, никчемную жизнь. И мозг прояснился, и можно улыбнуться на прощанье…

Вдруг в голове пронеслась тревожная мысль: “А как же Стрелка? Если я не вернусь… а она вот-вот ощениться! Я же… я же ее на унты кому-то оставлю, пристрелят ее!.. Не-ет, не дождетесь!”