Георгий Бржезинский – Люди и Псы (страница 10)

Он решительно сбросил с головы петлю, поднялся с колен и заправил ремень в брюки.

– Не дождетесь…– прошептал он.

Тяжело сел, обхватил голову руками. Затих, успокаиваясь. Былая жизнь вспомнилась.

“Интересно, как там Татьяна? Одним глазом бы взглянуть. Может, еще не замужем? Да нет, это невозможно – столько лет прошло. Никакая большая любовь не уцелеет…”

Он всегда гнал от себя мысли о любимой женщине – эти мысли казнили его нещадно. И сейчас заставил себя не думать об этом. Но спустя время, в голову назойливо полезли воспоминания о матери… Она молодая и красивая, а он беззаботный мальчуган. Шкодливый, правда. Отец выйдет из себя, хвать ремень! А мать: “Но ведь ребенок же! Не может быть ребенок шелковым! Вырастет – увидишь, каким он молодцом будет, я-то знаю…”

“О Боже!– стонал Иван.– Она знала… Как же душе больно!..”

Как загнанный зверь, он затравленно забился в угол комнатушки, свернулся калачиком, вобрав голову в плечи. Его била крупная дрожь. Временами он забывался и протяжно стонал.

Ближе к утру его посетила ясная, как Божий день, мысль: “Дурное дело – не хитрое. Лучше попробовать как-нибудь выбраться из этого дурацкого положения”.

Под утро ему полегчало.

Эх, если бы повар не драл с него в три шкуры, требуя отдавать все за продукты и водку! Вполне можно было бы скопить немного денег, приодеться и съездить… А куда, куда ему ехать?… Интересно, напишет ли Долгов, как собирался? Его, конечно, дело… А там, глядишь, работа бы подвернулась.

Может, попытаться участкового уговорить? Ишь, как он стойку принял – на песца-то!

Так он и просидел остаток ночи, не сомкнув глаз.

Утром явился участковый. С порога оглядел Ивана.

– Ну, как – протрезвел?

Иван сжал губы, чтобы не выдать ему… Взял себя в руки, согласно кивнул.

– А то вчера спьяну наговорил мне всякого. Ладно, я не злопамятный, могу понять человека. Но акт об изъятии песца все же придется составить, за браконьерство отвечать придется.

– Слушай, Андрей Николаевич, а может, как-то без этого?– вкрадчиво начал Иван.– Забери ты его себе и делу конец. Жене на шапку, а то ни тебе, ни мне не достанется. Только отпусти. Зачем я тебе?

По лицу участкового ничего не понять. Многозначительно помолчал и сказал с обидой в голосе:

– Так. Взятку предлагаешь. Плачет по тебе тюрьма, Ваня, плачет. Знаешь ведь, что за это бывает, а все равно свое гнешь.

– Да какая ж это взятка?! Завалялась шкурка, я тебе ее дарю! Разве не имею права подарить? Я браконьерил, а ты-то при чем, Андрей Николаевич?

– Ты, Ваня, или дурак, или прикидываешься. Я из-за такого подарка могу с работы загреметь, понял? При чем, говорит…

– Шкурка, конечно, не очень,– как ни в чем не бывало продолжал Иван,– так, может, и не последняя. Подлечусь, на воротник принесу.

– Ты хоть понимаешь, на что подбиваешь меня?– взорвался участковый почти что с искренним возмущением.– Давно должен знать, что я подобными делами не занимаюсь! Знаешь?

– Конечно, знаю. Мы ведь с тобой, Андрей Николаевич, не первый год знакомы.

– Ну, что мне с тобой делать, а? Приставучий ты, Ваня. Другой на моем месте за одно это упрятал бы тебя. Эх, Ваня… Ладно, давай вот что: обещай мне твердо, что прекратишь браконьерство.

– Ну, это само собой!

– Вот так-то лучше. Ну, и это, как его… Что касается воротника – это разговор отдельный.

Участковый вышел в свой кабинет, который находился сразу за дверью, открыл дверцу стола, повозился немного, вытащил пустой рюкзак и вернул Ивану. Похлопав его, как маленького, по щеке, сказал с шутливым содержанием:

– Эх, Ваня, Ваня, когда же ты, наконец, человеком станешь? Мало, видать, отец тебя ремешком стегал.

– Да, редко,– нехотя согласился тот.

– Оно и заметно. Ну, ничего, жизнь еще научит. Вот меня, к примеру, отец чуть что не так, за грудки и головой об стенку. Может, оно и не педагогично, а ведь уважаемым человеком стал, ответственным работником.

“Не заметно,– подумал Иван, вытирая со лба пот.– А что головой об стенку – это видно.”

– Что это тебя потом заливает?

– Говорю же, заболел. Горю весь, хоть помирай.

– Ну, ты даешь! Серьезно, что ли? А то я смотрю, смотрю, никак понять не могу: вроде, за ночь всяко бы протрезвел. Не мог вчера внятно и понятно объяснить? А то обиделся, распсиховался… Совсем в лесу одичал. Ну, ладно, свободен.

Махнув рукой, он сел за стол, взялся за какие-то бумаги, не обращая внимания на Ивана.

С трудом сдерживая себя, Иван сказал:

– Андрей Николаевич, а как же с больницей? Меня ведь вряд ли примут.

Участковый раздраженно поднял на него холодные глаза, коротко бросил:

– Иди, позвоню.

– Спасибо, Андрей Николаевич, век помнить буду твою доброту,– пробормотал Иван.

Хотел даже улыбнуться, а вышла страдальческая гримаса.

Глава четвертая. Кровавый иней

Дидэнко собирался на охоту – смазывал возле балка лыжи для лучшего скольжения. В дверях, заслонив своей впечатляющей фигурой весь проем, стояла озабоченная жена повара. Мороз, не мороз – полные щеки ее всегда разрумянены.

– Олег, Олег! Патроны не забыл?

При своей мощной фигуре она имела писклявый и довольно нудный голосок.

– Не забыл,– буркнул повар, не поднимая головы.

– А топорик? Топорик взял? А то, может, и правда лося придется разрубать?

– Какой там лось!..– досадливо глянул на нее Дидэнко.– Зайца хоть бы словить.

– Словишь, словишь!– весело заверила жена.– Ты у меня, Олежек, мужчина хоть куда!

Она его частенько донимала своей навязчивой заботой. Вот и в тот раз в нем начинало зреть раздражение. Тем более, что кто-то пытался выглянуть из-за плеча жены и ехидно ухмылялся.

– Олег, а ты пояс меховой надел? Надень, а то поясницу прихватит.

Дидэнко не ответил. Он сопел, натягивая на валенки широкие резинки крепления, и с трудом сдерживался, чтобы не шугануть ее…

– Оле-ег!– не отставала жена.– Так надел или опять забыл?

На сильном морозе резинки потеряли эластичность. Дидэнко натянул одну, и она лопнула.

– Ты меня оставишь в покое, наконец?– заорал он.– Крепление из-за тебя оборвал!

– Олежек, я ж хотела как лучше,– жалостливо запела жена.– Ну, надел?

Повар зарычал по-звериному, и жена мгновенно скрылась в дверях – от греха подальше.

Подошел вразвалочку рыжий Василий. Шапка набекрень, рот до ушей.

– Ты, Олег, если того, если завалишь, сразу сюда беги. У меня трактор наготове будет, прогретый. Вмиг притараним.

Похоже, Вася верит, что Дидэнко может все. Сказал – лося, значит, будет лось

– Ну, на сохатого я не очень не надеюсь,– скромно заметил Дидэнко, но видно было: сам-то крепко на него надеялся, да и Васина уверенность приятно щекочет самолюбие. Есть у него в лесу заветное местечко, где частенько кормятся лоси. Со Стрелкой-то он должен взять зверя сохатого, уж очень Иван ценит свою собаку, говорит, умнее не бывает.

Стрелка нетерпеливо суетилась возле балка, недоуменно поглядывая вокруг. Она никак не могла понять, куда мог запропаститься Иван. Временами она тоскливо повизгивала – до ее сознания уже смутно доходила, что по каким-то странным причинам, не зависящим от воли хозяина, она должна повиноваться этому грузному человеку на лыжах. Конечно, он ее кормит, и это очень важно для Стрелки накануне появления потомства. Но чем-то настораживал ее этот человек, какая-то неуловимая опасность таилась в его голосе, взгляде. А потом, разве может кормежка заменить хозяина? Ведь смысл ее жизни – в преданности хозяину и только ему.

Собачью душу раздирали противоречия, Стрелка не знала, как поступить: броситься ли искать пропавшего хозяина по лесным дорогам, по озерам или покориться этому человеку. Как быть, если душа собачья никак не приспособлена к притворству? Несмотря на корм, Стрелка с самого начала не могла скрыть, что этот властный человек возбуждает в ней неприязнь, а порой даже агрессивность. С тоской поглядывая в сторону дороги, она все же благоразумно выбрала второе, особым чутьем, свойственным всякому материнству, догадываясь, что непослушание может дорого обойтись ей, а значит, и щенкам.

– Хитрил Иван,– стоя на лыжах, говорил Дидэнко Василию.– Говорит, не пойдет со мной на охоту, проку, мол, от нее мало!