Георгий Апальков – Рассказы о животных (страница 5)

– А куда оно делось тогда? – недоумевал я, впервые слушая Ленин рассказ.

– Под диван, наверное, укатилось. Может, он носом как-то его толкнул просто, и всё. А я подумала…

– Так, а что с Аркадием-то в итоге произошло? – не мог не спросить я.

– Не знаю, – пожала плечами она, – Знаю только, что жив и здоров. Что всё распродал и живёт теперь в съёмной квартирке где-то на окраине. Что у него там за история была – тоже не знаю и знать не хочу. С тех пор мы толком не общались.

– И что он, вообще никак не появлялся?

– Появлялся. Извинялся, в любви клялся, всё объяснить что-то пытался. Да только, знаешь, когда он пистолет на Петьку наставил и готов был вот так вот просто… Короче, мне тогда без лишних слов всё про него ясно стало. Я тоже думала, правильно ли тогда поступила, что бросила его и побежала Петьку спасать. Его ведь, в конце концов, и правда убить могли из-за этих долгов… А потом, со временем уже, решила, что тот, кто чужую жизнь – самое дорогое – готов отнять из-за денег или драгоценностей, притом сделать это вот так, бездумно, без колебаний, сочувствия не заслуживает. Ну, это моё мнение. Если хочешь, можешь меня переубедить.

Я почесал подбежавшего ко мне Петьку за ухом и, глядя в его глубокие ореховые глаза, улыбнулся своим мыслям.

Девятая жизнь

Моя первая жизнь была быстрой. «Вжух», и нет её. Всё, что я запомнил о ней – это кустистые усищи моего хозяина. О, да, усы у него были что надо! Вроде, времена тогда были такими: мужчины отпускали длиннющие усы, а женщины всё время укутывали головы платками и шалями. Несмотря на то, что прожил я мало, я много наблюдал и смотрел по сторонам, ведь жил я в первый раз, и всё вокруг было мне до жути интересно. Но ещё больше я играл. Я носился туда-сюда по хозяйскому двору, охотился за бабочками и пытался ловить тех гигантских крыс, покушавшихся на урожай в амбаре. А потом люди вдруг в одночасье сменили беспечность на кротость и сдержанность. Где-то далеко от них случилось что-то такое, что заставляло их без конца тревожиться и бояться. Хозяин – тот, что с усищами, – взял с собой какую-то палку, надел серо-зелёный костюм и ушёл куда-то. Больше я его не видел. Потом появились какие-то странные звуки по ночам, потом вспышки, а потом в один день на меня упало что-то, и моя первая жизнь подошла к концу.

Во вторую я снова играл. Я снова был маленьким, у меня снова был хозяин – тоже детёныш, судя по его размерам, – и он много времени проводил со мной. Этот человеческий детёныш нравился мне, как, впрочем, и другие человеческие детёныши. Я чувствовал, что понимаю их: что они делают и зачем. Тревоги и печали взрослых людей мне были чужды: шли годы, я всё не понимал, отчего родители детёныша вечно ходят такими смурными и замученными. Хозяин как-то обмолвился, что они много работают. Ну и что ж? Неужели это то, из-за чего стоит горевать? Всё ведь прекрасно! Но, судя по всему, было что-то такое, что мешало этим двоим отпустить их печали. Мой хозяин вырос и, закончив школу, уехал в большой город «на учёбу». Что это за «учёба» такая, мне было невдомёк. Но он обещал, что на каких-то там «каникулах» вернётся домой, так что я набрался терпения и стал ждать его. Но, увы, не дождался: внутри меня, где-то в области брюха, начало что-то расти. Потом стала кружиться голова, а потом я ушёл, провожаемый тоскливыми взглядами заметно постаревших родителей хозяина. Мне было жаль, что я так и не увидел ещё раз того человеческого детёныша, с которым прошла почти вся моя беззаботная и безмятежная вторая жизнь.

К третьей жизни я, как мне казалось, поднабрался мудрости. Я уже многое знал о людях и их повадках, и мне было просто ужиться с ними. На сей раз, я появился на свет в каком-то шумном месте: всюду что-то строилось, то тут, то там возвышались каменные дома и ездили самоходные повозки без лошадей. Меня приютила бездетная семья: мужчина и женщина средних лет. Мужчина был врачом и большую часть времени проводил на работе, а женщина сидела дома и готовила завтраки с ужинами, в перерывах между ними соображая самой себе какой-нибудь простенький обед. Разумеется, я тоже не голодал. О, да я был просто обласкан всевозможной заботой и человеческой обходительностью! Этот врач и его жена относились ко мне так, словно я их дитя и трепетно оберегали меня от всевозможных неприятностей. У меня даже была своя комната! Правда, однажды я всласть повалялся в каких-то бумагах на высоком деревянном столе и выяснил, что на самом деле эта комната – рабочий кабинет мужчины-врача. Мне тогда почти совсем не прилетело за мою выходку, и оттого мне было ещё стыднее за неё. Знаю, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, но, честное слово, я не вру! Я жил словно в сказке, не заботясь совершенно ни о чём, и оттого на душе со временем становилось всё тоскливее. Мне хотелось выйти во внешний мир и узнать о нём больше. Мне хотелось увидеть других людей, других котов и, может быть, даже собак, вызывавших у меня хтонический ужас даже несмотря на то, что я их ни разу в жизни не видел воочию. И, к большому сожалению, моё желание будто бы было кем-то услышано. В одну тёмную зимнюю ночь, аккурат перед моим десятым днём рождения, к нашему дому подъехала одна из тех самоходных повозок без лошадей. Выглядела она мрачно. Из повозки вышли не менее мрачные люди, скрылись под козырьком подъезда и через минуту постучались в дверь квартиры. Мужчина-врач и его жена были до смерти напуганы. Когда они открыли дверь, то мужчину куда-то увели эти мрачные люди, а женщина осталась плакать в прихожей. На этом сказка закончилась и начались тоскливые будни. Вскоре женщину тоже куда-то увезли люди в белых халатах, а меня выбросили на улицу, будто мешочек с мусором. Бродяжничал я недолго: мою третью жизнь закончила первая бродячая собака, встретившаяся на моём пути. Встреча наша была весьма болезненной, но её тоже можно было понять: она была зверски голодной, что было видно по её животу, буквально прилипавшему к позвоночнику. После этого случая я решил впредь быть аккуратнее с этими гавкающими хвостатыми ребятами.

Четвёртую жизнь я целиком провёл на улице. Всё как я заказывал в прошлый раз! Чтобы не пропасть, я прибился к банде таких же убогих и обездоленных сородичей. Мы вместе добывали пищу и делили всё по честному меж собой. Благо, в городе было полно мест, где можно было поживиться чем угодно. Конечно, не всегда «что угодно» было первой свежести, но на безрыбье, как говорится, и рак – рыба. Никогда не понимал это человеческое выражение. Рак ведь куда вкуснее рыбы! И среди отходов попадается куда как реже. Такие вот они чудные существа, эти люди. Чуднее странных пословиц была только способность всех людей вокруг вдруг взять и одновременно начать жить какую-то совершенно иную жизнь, чем та, которую они вели до этого. Словно по щелчку пальцев – раз! – и в небе зажужжали железные птицы, постоянно гадившие то тут, то там. А гадили они изрядно! Одна птица могла вдребезги разнести целый дом! Город мало-помалу менялся. Мы теряли членов нашей стаи одного за другим: кто-то не выдерживал голода, кто-то холода, а кто-то пропадал под завалами и под тем, что сыпалось с неба от этих проклятых железных птиц. Не могу сказать наверняка, но кажется, птица загубила и меня: последнее, что я слышал в своей четвёртой жизни – это жужжание, свист, а дальше – темнота.

Родившись в пятый раз и худо-бедно окрепнув, я не узнал город, в котором прожил уже несколько жизней. Всё было в руинах, в воздухе всё время стояла пыль, и то вдалеке, то где-то совсем рядом всё время что-то тарахтело. Меня взяли к себе какие-то мужчины в зелёных одеждах. Они всюду ходили с палками, похожими на ту, что я уже видел у своего первого хозяина. И вид у них был такой, словно они прожили не одну, не две, не девять, а уже целую тысячу жизней. Иногда они были мрачнее туч, но иногда, когда тарахтение неведомых трещоток вдалеке смолкало, когда вокруг не гудели самоходные повозки, ставшие теперь огромными и неповоротливыми – тогда лица этих мужчин в зелёном сияли неизбывным счастьем. Таким, словно копоть злости за погибших друзей на миг слезала с них, и они отдавались тихому, чудному мгновению, в которые они теперь только и могли вспомнить о том добром и прекрасном, что есть под небом. Вспомнить и насладиться этим, быть может, в последний раз. В одну из ночей прогремело много взрывов. Завязался бой. Теперь я знал все эти страшные слова, и, покуда судьба занесла меня к этим мужчинам в зелёном, я старался помогать им, чем мог. Но, будем честны, мог я мало. Пятая жизнь закончилась для меня под пятой той самой гигантской самоходной машины, и последнее, что я помню – это её чёрную, холодную тень.

Шестой раз был одним из лучших. Едва я продрал глаза и научился крепко стоять на лапах, меня ослепило солнце, и оглушила музыка. Люди опять сменили гнев на милость друг к другу. Все они что-то праздновали: должно быть, отлёт жужжащих железных птиц в другие края. В воздухе пахло радостью и любовью. Мне плевать было, что я снова родился где попало, и что снова обречён на бродячую жизнь. Мне хотелось окунуться в поток этого настроения, в котором плескался мир, и постигать его. Мне хотелось исследовать, хотелось открывать, хотелось созидать. Я жаждал знакомств с новыми кошками, драк с новыми котами, жаждал увидеть ещё больше разных людей и попытаться понять их ещё лучше. И я отправился в странствие: сначала по городу, в котором я появился на свет, а потом – ещё дальше. На пути моём было много неприятностей и трудностей, но было и несоизмеримо много хорошего. Я потерял половину уха и коготь в схватках, но я закалил характер. На больших перепутьях мне приходилось сутками питаться травой и пить воду из луж, но один только летний рассвет в поле того стоил. Мне хотелось обхватить своими лапами всю планету и крепко обнять её. Всю свою шестую жизнь я чувствовал, что нахожусь на пике могущества. И хотя она была длиннее всех прочих, даже к её концу мне хотелось, чтобы она длилась вечно.