Георгий Апальков – Рассказы о животных (страница 2)
– Завтра начнётся отстрел всех, кто без чипов! Бегите из города! Они собираются избавиться ото всех!
Многие слушали его и принимались собираться в путь. Многие напротив: отмахивались, презрительно ухмыляясь.
– И что нам теперь, испугаться? – оскалившись, говорили последние, – Нашего брата испокон веков пулями бьют да порошками травят. Как будто новое что-то…
– То – другое. Сейчас серьёзно всё. Это уже не охота или отлов. Это истребление! Они всех хотят…
– Если и так, – перебивали вожаки трущобных стай, считавших людей своими заклятыми врагами, – То мы им просто так не дадимся. Пусть только тронут нас – мы им ответный удар нанесём, да такой, что они сами из города побегут, как ошпаренные!
– Очнись! Они ведь даже сами охотиться на вас не будут – железных птиц пошлют, которые выследят и прикончат вас на «раз-два»!
Но все уговоры и приводимые аргументы были бесполезны. В конце концов, Ерёма уходил под воинственный вой псов, ни в какую не желавших покидать место своего обитания и всерьёз готовых к тому, чтобы место это стало их могилой. Если бы у него было больше времени в запасе, он бы, конечно, остался и попытался бы найти новые доводы для того, чтобы уговорить их уйти. Но на улицах города оставалось ещё столько тех, кто до сих пор ни о чём не знал, и лишь один пёс мог предупредить их о надвигавшейся буре.
– Расскажите всем, кого увидите! – напутствовал Ерёма, уговорив очередных бродяг пуститься в бега, – Все, кто утром останутся в городе, погибнут!
Так Ерёма бегал от подвала к подвалу, от промзоны к промзоне, от теплотрассы к теплотрассе, пока не закончил свой путь там же, где начал его: возле подвала, служившим для его семьи временным пристанищем. Заглянув внутрь, он не обнаружил там никого. Славно: значит, родители с братьями и сёстрами уже ушли. Ерёма поймал себя на мысли, что со всей этой беготнёй совершенно потерял счёт времени. Глаза смыкались. Нестерпимо хотелось пить, но сильнее жажды было желание лечь прямо здесь, на своей лежанке, и забыться безмятежным сном. Пересилив себя, он вышел наружу и взглянул на небо. Солнце уже взошло. Огромный и яркий диск висел в небе и отчётливо просматривался через призму серого облака смога. Ерёма щурился, наслаждаясь утренним теплом и мыслью о том, что минувшей ночью он сделал всё, что мог для спасения всех своих сородичей, которым не посчастливилось появиться на свет именно здесь, в Ханске.
Вдруг, он увидел, как из тени зданий неподалёку вылетела стая птиц. По мере того, как они приближались, гул их, напоминавший жужжание роя разъярённых пчёл, становился всё громче и громче. Они подлетели ещё ближе, и лишь тогда Ерёма понял, что это не птицы.
На часах было ровно 10:00.
На северной границе города бродяги особенно не задерживались. Никто не останавливался, чтобы оглянуться и посмотреть, скольким удалось выбраться из города до того, как в небе появились боевые дроны. Слушать рокот их стрельбы тоже не хотелось никому. Собаки, псы, щенки, кошки, коты, котята и даже крысы бежали одной толпой в сторону шоссе, по которому из Ханска на север ездили фуры, гружённые всевозможными благами цивилизации, поставляемыми на экспорт. Теперь на север, без всяких фур или поездов, двигался сонм изгнанников, которым некуда было идти, но которым нужно было идти хоть куда-то. И они шли.
Толпе этой приходилось огибать лишь одну точку на дороге, подобно тому, как вода в реке обтекает торчащий со дна камень. То был старый пёс, стоявший встреч потока и стеклянными глазами высматривавший в толпе своего сына. Позади него сидела немолодая собака с маленькими, несмышлёными щенками, смертельно уставшими в пути, и потому всё время скулившими и просившими пищи.
– Ну что там? – спрашивала мать, из которой время с каждой новой секундой по капле выдавливало всякую надежду на новую встречу с их блудным сыном.
– Не вижу пока, – раздражённо гавкал отец.
– Может…
– Никаких может! У него получится. Должно получиться…
Толпа всё шла и шла навстречу отцу, и серые морды животных в ней рябили перед глазами точно белый шум. Он верил, что Ерёма выбрался. Он должен был выбраться – иначе и быть не могло. Иначе он попросту потеряет веру в сам этот мир с его часто причудливыми, а порой – зловеще неясными законами.
Наконец, в толпе мелькнуло знакомое ухо с белым пятном. Потом мелькнуло ещё раз. А затем Ерёма вышел прямо к отцу, едва не врезавшись ему в грудь. Он шёл наобум, почти ничего не видя перед собой. Последние силы покидали его: всё ушло на игру в догонялки и прятки с жужжащими железными птицами, норовившими усыпить его навсегда. И он хотел уснуть: смертельно хотел. Но ещё больше он хотел когда-нибудь встретить новый рассвет и хотя бы раз взглянуть вновь на мать с отцом и на своих маленьких и несмышлёных братцев с сестричками. Если это ему удастся, он думал, что неплохо было бы когда-нибудь добраться до того самого северного города, о котором толковал Соломон.
И он увидел их.
И, встретившись, они вместе устремились навстречу новому миру. Лучшему миру.
Бар "Рыжий кот"
Путешествие на малую родину – оно как слабенький алкогольный коктейль с кисло-сладкими нотками. Гремучая смесь из светлого чувства ностальгии и тягучей, сосущей тоски по временам, которые уже никогда не вернутся. Ты упиваешься им, жадно глотая порцию за порцией, но никак не можешь захмелеть до нужной кондиции. И вроде бы после нескольких бокалов тебя уже тошнит даже от самого вкуса и запаха, но тебе всё равно хочется ещё.
В город Фома приехал рано, и до заселения в гостиницу оставалось ещё очень много времени. Это время он решил скоротать в насиженном месте: в старом-добром Браушнайдере – небольшом, но уютном баре на окраине. Сколько попоек он провёл здесь в пору бурной молодости! Браушнайдер, если так можно выразиться, был его «местом силы». Туда он и направлялся прямо так, с чемоданом и сумкой за плечом.
Городские улочки кое-где остались прежними, а кое-где изменились до неузнаваемости. Обычное дело. Как правило, изменения заключались в деталях: где-то поменяли вывеску, где-то покрасили дом, где-то построили новую прогулочную аллею для мамочек и их колясок. Но почему-то Фома был уверен, что Брауншнайдер – это нечто незыблемое. Нечто, что намертво вросло в город и никуда отсюда не денется, пока сам город стоит на своём месте.
Каково же было его удивление, когда вместо мощной и яркой вывески с названием, написанным готическим шрифтом, и вместо агрессивных граффити с мотоциклами и плюющимися огнём глушителями, он увидел… нечто несуразное.
«Бар Рыжий кот, часы работы – 08:00–21:30, ежедневно» – гласил скромный текстик на входной двери. Граффити с байками и байкерами сменились на нелепый баннер с каким-то мультяшным котом, будто бы сбежавшим из книги с детскими сказками, а старой вывески с готическим шрифтом и след простыл. Фома не смог сдержать усмешки: какой это к чёрту «бар», если он закрывается в половине десятого? А открывается он в восемь утра для кого? Для школьников? Фоме стало почти физически больно за место, которое раньше было последним оплотом чего-то привычного и понятного в его родном городке. Он глянул на часы – девять сорок пять. «Что ж, почему бы и не заглянуть уже, раз пришёл?» – подумал про себя он и направился к входной двери.
По всему было видно, что внутри совсем недавно закончился большой ремонт. Даже нет, не закончился, а находился на завершающей стадии: когда всё, вроде бы, блестит и сверкает, но кое-где ещё остался простор для тех самых «последних штрихов».
– Доброе утро! – поприветствовал Фому бармен, суетившийся за стойкой.
– Доброе, – бросил Фома и присел на стул, поставив чемодан рядом с собой.
– Что для вас?
– Пивка для рывка, – улыбнулся Фома, обнажив жёлтые от никотина зубы.
Бармен ухмыльнулся, глядя на гостя скорее с жалостью, нежели с восхищением от его искромётной шутки.
– Какое-то конкретное? – спросил бармен, кивая на прейскурант на меловой доске над собой.
– Да нет, просто тёмного чего-нибудь. Недорогого. Но и не дешёвого самого! Такого… Чтоб не в падлу, понимаешь?
Бармен кивнул, взял стакан и поставил его под кран. Когда кран зашипел, Фома непроизвольно облизнул губы. Сейчас намахнёт, и солнышко как-то ярче засветит, и трава зеленее станет, и небо поголубеет.
Едва кружка с тёмным встала перед носом Фомы, он тут же поднял её и сделал несколько жадных глотков. Потом остановился и в недоумении посмотрел на напиток.
– Это безалкогольное что ли?! – с нескрываемым возмущением спросил Фома.
– Здесь – всё безалкогольное.
– Тьфу ты! Да что ж такое-то? Что у вас тут, детское кафе какое? Зачем тогда баром называться?! Здесь вообще всю жизнь Браушнайдер был: кого в городе ни спроси – все знают! Что за… Что за хрень-то?!
Возмущаясь новшествами в некогда любимом заведении, Фома, казалось, сетовал на саму жизнь: на её быстротечность и переменчивость. Вся горькая тоска, вся досада тем, что он никак не может напиться той самой светлой ностальгией, в кои то веки возвратившись на малую родину, вышла из него одним махом.
Бармен терпеливо выслушал гостя, снова ухмыльнулся, наклонился к нему чуть ближе и, будто бы делясь своим большим секретом, полушёпотом сказал:
– А это и есть Браушнайдер. И даже владелец тут тот же.