Георгий Апальков – Рассказы о тайге (страница 8)

Дрожащей рукой Инна взяла корзинку с хлебом и протянула её Яну той стороной, где лежали чёрные кусочки.

– Это же серый. По сути-то, если посмотреть, – рассуждал Ян, взяв свой ломоть и принявшись постукиванием указательного пальца стряхивать крошки в рагу.

Инна пожала плечами.

– Мы всегда такой серым называли. А чёрный – это уж совсем бородинский. Который действительно как смоль чёрный. Вот это – чёрный хлеб. Он и пахнет как… вот как рожь прям. И эти на нём ещё… круглые такие, как дробины. Как их?..

– Кор… Кориандр, – бесцветно проговорила Инна, поперхнувшись словом.

– Ага. В зубах он ещё застревает. А тут ведь его нет. Или есть?

– Нет.

– Ну вот. Значит, серый, получается.

Инна кивнула, взяла вилку и зачерпнула ею пару картофельных кубиков. Ян посмотрел на неё, задержал взгляд на жене на пару секунд, а затем, хмыкнув, покачал головой и взял со стола белую керамическую птичку. Пару раз легонько стукнув её дном о стол, он перевернул птицу отверстиями вниз и стал трясти воробья над своей порцией. На рагу в его тарелке чёрным снегом посыпался перец, тут же смешиваясь с блюдом и растворяясь в нём. Ян поспешил перевернуть птицу обратно. Затем он развернул её клювом к себе и сурово посмотрел воробью в нарисованные глаза, будто бы тот только что страшно перед ним провинился.

– Это чё, перец? – пробасил Ян.

Инна посмотрела на воробья, и картофельные кубики застряли у неё на полпути к пищеводу. Сделав над собой усилие и проглотив пищу, она открыла рот, чтобы что-то сказать. Но не смогла: слова опустились в желудок вместе с картофелем.

Ян тем временем смотрел уже на жену.

– Как так-то? В белой же соль обычно. В чёрной – перец.

– А-а-а-э… – только и сумела изречь Инна.

– В белой ведь соль должна быть. А в чёрной – перец, – повторил Ян, – Это же логично. Это ж… Это ж ежу понятно!

– Да я вроде…

– Что «вроде»? М-м?

– Вроде, соль там бы…

– Но сыплется-то перец.

– Я…

– Нет, ну ты согласна? Согласна, что в белой соль должна быть?

– Д-да.

– Это ж правильно как-то, да?

– Да.

– Ну а чё тогда? Надо как-то…

Ян с шумом вернул белую птицу на стол и взял чёрную, чтобы посолить то, что он только что поперчил. Тряхнув её трижды, он усмехнулся.

– Ну как так-то?..

Когда белый воробей снова встретился с чёрным, Ян взял ложку и приступил к трапезе. Инна с облегчением выдохнула, постаравшись сделать это незаметно, и тоже позволила себе на какое-то время сосредоточиться на еде.

Расправившись со своей порцией, Инна оставила вилку в тарелке и отвернулась к окну.

– Добавки? – жуя спросил Ян.

– Нет, не хочу, – ответила Инна.

– Зря. Добротно получилось. Очень так… Наваристо.

– Спасибо.

Инна не смотрела, как Ян ест: никогда не смотрела. Она вообще старалась держать мужа за пределами своего поля зрения: так было проще продолжать жить с ним под одной крышей. На сотни километров вокруг не было ни одной живой души, кроме белок да зайцев, да, пожалуй, ещё тех, на кого Ян постоянно уходил охотиться, но никак не мог ни выследить, ни уж тем более подстрелить. Вся дичь в их доме была заслугой капканов, заказанных в интернете. О том, как их ставить, Ян узнавал оттуда же. Вечерами он беспрестанно смотрел ютуб-каналы матёрых охотников, стремясь выведать у них хитрости и тонкости охоты на крупного зверя, но толку от этого было мало. Их жизнь Инне в принципе представлялась бестолковой и бессмысленной, но другая была где-то совсем далеко: там, за горизонтом событий и за чередой неверных решений, принятых в молодости, воспоминания о которой почти истёрлись из её памяти. Кажется, познакомились они ещё студентами. Вроде бы, поначалу идея жизни своим трудом в глуши нравилась им обоим, и наверное, какое-то время всё шло очень даже неплохо. Вечера у камина вдвоём. Ужины при свечах – вдвоём. Прогулки по лесу – вдвоём. Всё – вдвоём, и… И вот теперь она сидит и смотрит на ель снаружи, присыпаемую мокрым снегом, лишь бы не смотреть на него и на то, как он ест.

– Чё-то ты грустная какая-то. Случилось что? – спросил Ян, подсыпая себе в рагу ещё соли.

– Да нет.

– Так «да» или «нет»?

– Нет.

– Вот так и говори. «Нет». Нет – так нет.

Инна закатила глаза, изо всех сил постаравшись сделать это незаметно.

– Чё? Чё такое? Не так чё-то сказал? – обрушился на неё Ян, увидев выражение лица жены.

– Всё так.

– А чё тогда?!

Ян стукнул кулаком по столу, и по нему словно бы прошёл электрический разряд, ударив Инну так, что она подпрыгнула. Округлившимися, наполнившимися слезами глазами она посмотрела на мужа. Тот сурово поглядел на неё несколько долгих секунд.

– Ай, пошла ты! – отшвырнув ложку в сторону, прорычал он и вышел из-за стола, направившись к прихожей.

Когда Ян оделся и вышел из дома, Инна выдохнула с облегчением, встала, взяла со стола тарелки и на подрагивавших ногах понесла их в мойку.

Ночью она лежала в постели и думала о том, как она самой себе отвратительна. За окном завывал ветер, раздувая пламя мрачных мыслей. Она ненавидела своё тело, но ничего не могла с ним поделать. Даже к телу Яна она не испытывала такого отвращения, как к своему. Он некрасив, но ему, вроде как, можно: он же мужчина. Себе она такого разрешить не могла, но вопреки запретам своей хозяйки тело её с каждым годом – если не с каждым днём – становилось дряблее, слабее, бледнее, и всё, что оставалось этой самой хозяйке – это бессильно злиться на своё строптивое отражение в зеркале.

Ян лежал рядом и не думал ни о чём. После двухминутного «Спокойной ночи» на скрипучей деревянной кровати он спал без задних ног, ощущая себя победителем. Он храпел, но ему было всё равно. Она же любила его храп хотя бы за то, что он был легальным поводом ткнуть его локтем в бок, выплеснув этим тычком всё накопившееся за день в её чаше терпения. Следом, когда Ян, недовольно буркнув, переворачивался на другой бок, она, чтобы уснуть, баловала себя мыслями о побеге. О волшебном избавлении от этой сказки совместной жизни с любимым вдали от всего прочего мира. Она мечтала о сваливающемся на неё с неба богатстве, которое позволило бы ей одним махом разрубить этот узел материальной зависимости, связывающий её по рукам и ногам и удерживающий от развода или хотя бы просто от ухода в закат по-английски. У неё нет ничего. У него – есть всё. Этот дом – его. Всё, что в нём – его. Даже машина, на которой можно было бы выехать в ближайший населённый пункт по единственной ведущей туда дороге – и та его. О тайге она знает ещё меньше него, хотя и его знания трудно было назвать исчерпывающими. Но даже выйти в тайгу и несколько недель питаться там подножным кормом было для неё не так страшно, как просто остаться одной. Один на один с миром, один на один с жизнью, один на один со смертью. «Лучше уж так, чем одной», – убеждала себя она все эти годы.

В городе всё могло бы быть по-другому. Она понимала это и пыталась втолковать ему, но Ян был непреклонен в своём упрямстве и в желании доказать самому себе, что он чего-то стоит, что он не испугался тайги, и что он остался верен своему плану на эту жизнь, который он составил лет эдак сто назад. Он никуда не уедет – это Инна поняла вскоре после их первого серьёзного кризиса. Дом был его проектом, его делом – тем, что для мужчины, в конечном итоге, всегда остаётся на первом месте. И потому ей оставалось только пытаться наладить всё и надеяться на лучшее.

«Нельзя наладить стылый пластилин», – с этой странной, несуразной мыслью, крутившейся в голове, она уснула, и сон её был великолепен в своей безмятежности.

Утром Ян отправился на рыбалку. Инна начала свой день с приборки. Когда в доме стало чисто, она приступила к готовке. На обед должно было быть мясо по-французски – блюдо, которое она до глубины души презирала, но которому муж совершенно точно должен был обрадоваться. Его, возможно, огорчит то, что она воспользуется запасами продуктов, привезёнными из посёлка и припасёнными «на чёрный день», но да и чёрт с ним: пусть огорчается – так она рассудила. Если слегка огорчится – это даже хорошо: радость должна идти рука об руку с печалью, чтобы жизнь мёдом не казалась. В остальном всё будет идеально, как и всегда: уж свою-то партию в их бытовом дуэте она отыграет на «отлично».

Правда, Инна никак не могла ожидать, что в этот день за обедом их стол будет накрыт для троих.

Ян поднял воротник куртки, чтобы холод не отвлекал его от мрачных мыслей. С нелепой деревянной удочкой в одной руке и с кожаной сумкой для снастей в другой он пробирался через лес к своему излюбленному месту у реки. Рыбы там и в помине не было, но и шёл он не за рыбой. Тем утром ему хотелось просто посидеть на берегу и посмотреть на поплавок. Дорогой он думал об Инне и о её вечно недовольном лице, и о том, как оно его достало. Как хочется порой взять и… И сделать то, чего делать ни в коем случае нельзя, чтобы не дать ей предлога к тому, чтобы собрать вещи и уйти прочь. Нет, он был бы рад, если бы она сама решилась на это – ох, как рад! Но быть причиной этого, быть тем самым «козлом», из-за которого всё пошло наперекосяк, ему не хотелось. Нет уж! Не дождётся, коза! Пусть сама сдаётся, сама валит на все четыре стороны, сама отступает, поджав хвост! Тогда-то он, может, и заживёт по-человечески.

Уже на подходе к берегу Ян вспомнил их первую встречу. Вспомнил и вздрогнул от осознания того, как тогда всё было по-другому. Мир был другим. Они были другими. И относились они друг к другу тоже иначе. Тогда казалось, будто, останься они навечно на необитаемом острове только вдвоём, они бы не заскучали, и им потребовалась бы целая жизнь, чтобы напитаться друг другом сполна. Кто же знал, что нажраться друг другом до тошноты они успеют гораздо раньше.