Георг Лихтенберг – Афоризмы (страница 17)
Что такое физиогномика Лафатера, как не четвероногий орел без крыльев, а «Виды на вечность»[181] — не херувим с обезьяньей головой?
Смутное чувство способности к совершенствованию в человеке таково, что он и тогда еще считает себя далеким от цели, когда он ее достиг и разум все еще недостаточно освещает ему путь. То, что ему легко дается, кажется ему плохим, и таким образом мечется он от плохого к хорошему, а от хорошего к чему-нибудь плохому, что он считает лучшим, чем хорошее...
Можно постараться нарисовать себе ночного сторожа по его голосу. При этом часто ошибаешься настолько, что трудно удержаться от смеха, когда обнаружишь свое заблуждение. А разве физиогномика нечто иное?
Не создавай себе слишком мудреного представления о человеке, суди о нем просто; не считай его ни слишком хорошим, ни слишком дурным.
Кто может указать, как далеко пойдет человек при своей способности к совершенствованию — маленький ребенок, когда он непрочно ступает по земле, держась за руку взрослого, до Тер-ци[182] в Лондоне? Кто осмелится утверждать, что человек не научится летать? Трудней всего определить, как далеко пошел и пойдет человек в каком-нибудь искусстве, главный смысл которого состоит также и в том, чтобы при дальнейшем развитии становиться все менее заметным.
Если бы люди искренно рассказывали свои сны, то по ним можно было бы скорее, чем по лицам, узнать характер этих людей.
Если бы мы воспитывали матерей, т. е. детей в материнском чреве!
Если очень хочется знать, что думали бы другие люди о деле, которое тебя касается, стоит только представить, что бы подумали мы о них в подобных обстоятельствах. Никого не следует считать в этом отношении ни морально лучше, чем ты сам, ни глупей себя. Люди замечают чаще, чем принято полагать, такие вещи, которые, по нашему убеждению, мы искусно скрыли от них. Это замечание больше чем наполовину верно, и это во всяком случае уже много для максимы, создаваемой на тридцатом году от роду, как это делаю сейчас я.
Заставить умных людей поверить, что ты являешься не тем, кем ты являешься на самом деле, во многих случаях трудней, чем стать действительно тем, кем желаешь казаться.
Самая занимательная для нас поверхность на земле — это человеческие лицо.
Я знавал людей, которые пили тайком и были пьяны на людях.
Совесть людей, как их кожа, не у всех одинаково нежна: у одного она нежная, а у другого — толстая, как у свиньи, Я знал людей с такой нежной совестью, что они не хотели поверить, что солнце стоит на месте неподвижно, и ни за что не наступили бы на кусочек хлеба, но распоряжались имуществом вдов и сирот, как своей собственностью...
В городках, где царит вежливость, невозможно в какой-нибудь степени познать жизнь. Все делается здесь настолько вежливо честно, вежливо грубо и столь вежливо лживо, что редко найдешь в себе достаточно злости, чтобы написать сатиру. Люди там всегда заслуживают сожаления, короче говоря, во всем отсутствует сила характера.
Долг каждого мудреца — видеть в сапожнике короля, воздавать должное всякому по заслугам и ценить величие души, талант и способности не только по шумным эффектам...
Общение с разумными людьми следует усиленно рекомендовать каждому, потому что и дурак таким способом, благодаря подражанию, может научиться поступать умно, — подражать ведь могут и величайшие дураки, и даже обезьяны, пудели, слоны и пр.
Мы часто создаем себе иллюзии о людях, которые сочли бы для себя позором снизойти до нас...
Одной-единственной души для его тела было мало, он бы задал достаточно работы и двум.
Если ни на один день не уклоняться от своей цели, — то это тоже хорошее средство продлить время, и притом надежное, но пользоваться им нелегко.
Можно осуждать ошибки великого человека, но только самого человека осуждать из-за них не следует. Его надо воспринимать в целом.
Если из-за какого-нибудь небольшого проступка к человеку начинают относиться с презрением, то это происходит не столько из-за самого проступка, сколько из-за предположения о том, на что способен этот человек в других случаях. Поэтому так часто презирают того, кто позволяет себя безнаказанно оскорблять.
Есть люди, которые рождаются с влечением ко злу, с багровой полосой на шее, с веревкой.
То, что они называют сердцем, находится значительно ниже четвертой пуговицы жилета.
Скромник для меня более невыносим, чем хвастун. Немногие умеют быть слишком скромными — это искусство, а хвастовство — черта природная. И кроме того, хвастун признает за каждым его достоинство, излишне же скромный человек, по-видимому, презирает того, перед кем скромничает. Я знал некоторых людей, умевших говорить о своих ничтожных заслугах с таким благочестивым смирением, будто они опасались, что мы растаем, если они покажут себя во всем своем блеске. Но постепенно я привык смеяться над ними и с того времени охотно их вижу и слушаю.
Для шума выбирают маленьких людей — барабанщиков.
Именно на этом я и настаиваю: человек в собственном смысле слова — это не наш современник. Мы должны теперь разыскать его в истории.
Человек, который наводит порядок на своей голове, пользуется у студентов Геттингена большим доверием, чем тот, кто наводит его в голове.
Большинство ученых более суеверны, чем они утверждают, или даже, чем они сами полагают. Не так-то легко совершенно отделаться от плохих привычек, но можно скрывать их перед светом и предотвращать их дурные последствия.
Я убежден, что, видя себя в других, не только любишь себя, но и ненавидишь.
Человеку свойственно непреодолимое стремление верить, что его не видят, когда он сам ничего не видит. Подобно детям, которые закрывают глаза чтобы их не видели.
Если физиогномика станет тем, чего ожидает от нее Лафатер, то детей станут вешать прежде, чем они совершат преступления, заслуживающие виселицы. Каждый год будет проводиться «конфирмация» нового рода[183]. Физиогномическое аутодафе[184].
Умный ребенок, который воспитывается вместе с глупым, может превратиться в глупого. Человек столь способен к совершенствованию и испорченности, что может стать глупым разумно.
Среди жертв, которые ему приносили, самой приятной для него было честное имя врага.
Всякая беспартийность искусственна. Человек всегда партиен и глубоко прав в этом. Сама беспартийность партийна. Он был из партии беспартийных.
Существуют бесталанные мечтатели, и тогда они действительно опасные люди.
«Жалко, что пить воду не является грехом, — воскликнул один итальянец, — какая она была бы тогда вкусная!»
Надо обдумать эту мысль: как талант и ум требуются для самых низких и порочных дел, так для свершения даже величайших необходима определенная бесчувственность, называемая в иных случаях глупостью.
И что такое болезненность (не болезнь!), как не внутренняя дисгармония?
О том, чем должен быть человек, даже лучшие люди не знают почти ничего достоверного; о том же, каков он есть, кое-что можно узнать на примере каждого.
...Никто не знает всех своих хороших и плохих способностей. Случай создает не только воров, но также друзей человечества, героев и мудрецов, но не носы, насколько мне известно[185]. Это целая область для романистов и драматургов. Опаснейшими людьми являются трусливые, пресмыкающиеся и слабовольные люди, пригодные ко всему и ни к чему. Подобно определенной породе бесполезных собак, они подают каждому поноску, прыгают через палку каждого, будто бы невероятно преданы, и всегда убегают, когда они нужны. Такие люди делают все, что требует тот, кто размахивает перед ними кошельком или бичом, и их лица (я знавал много подобных и, к сожалению, на своем опыте еще чувствую, что знал) либо кривила услужливая улыбка, либо эти лица расплывались в студень и искать выражения на нем было бы так же бесполезно, как искать органическое вещество в стакане воды.
Дождь идет всегда во время ярмарки или когда мы хотим сушить белье. То, что мы ищем, находится непременно в самом дальнем кармане.
...Можно ослепить и подкупить людей, но не
...Но, — кричат тысячи, — у него хорошие намерения, его сердце превосходно. Я не знаю, что на это ответить. По мнению всех разумных людей, при той же доброте сердца он обнаружил бы больше рассудка, если бы помолчал...
Можно видеть сны при бессоннице, как можно и спать, не видя снов.
Отыскивать маленькие недостатки — издавна свойство умов, которые мало или вовсе не возвышались над посредственностью. Возвышенные умы молчат или же возражают против целого, а великие умы творят сами, никого не осуждая.
Геродот извиняется, что он должен называть варварские имена[186], — разве это не ужасно?
Снятие шляпы — сокращение нашего тела, самоуменьшение его.
Сильная чувствительность, которой столь многие гордятся, есть часто лишь следствие упадка умственных сил. У меня не очень жестокое сердце, но сострадание, часто испытываемое мною в сновидениях, нельзя сравнить с состраданием наяву. Первое — для меня наслаждение, граничащее с болью.
Ум человека можно определить по тщательности, с которой он учитывает будущее или исход дела. Respice finem[187].