Генрих Сапгир – Собрание сочинений. Том 1. Голоса (страница 71)

Когда Вольфганг его окликнул громко, ушел – не обернулся Амадей. Когда Вольфганг легко царил в оркестре, был самой жалкой скрипкой Амадей. Когда ж я «Дон Жуаном» дирижировал, он восхищался – слезы на глазах!

Это было невыносимо. Этого нельзя было больше терпеть.

Все было режиссировано мной заранее. «Знаешь, Вольфганг, – сказал я ему, – посидим, как бывало, ты да я». Он принял приглашение охотно, даже обрадовался.

До сих пор многие считают, Моцарта травил коварный Сальери из низкой зависти. Русский гений Пушкин – тоже. Ошибаетесь, господин Пушкин, Вольфганга убил я – Амадей. У меня был железный перстень с большим зеленым камнем, «последний дар Изоры». Я всыпал ему яду в вино.

Если вы пройдете от чугунных ворот старого венского кладбища вправо и вглубь, и дальше по дорожке, усыпанной красным толченым кирпичом, в самый угол, там у дальней стены вы сможете обнаружить маленький холмик без ограды. Могила для бедных.

Потом я прожил долгую жизнь. Виски мои поседели, я стал тяжелей опираться на мою толстую трость.

И ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ В ПУСТЫННОЙ ДУШЕ МОЕЙ, ВСПУХАЯ, КАК ТЕМНЫЕ НАСЫЩЕННЫЕ ВЛАГОЙ ОБЛАКА, НЕОХОТНО ВОРОЧАЛИСЬ МОИ НЕДОНОСКИ, МОИ НЕРОЖДЕННЫЕ СОЗДАНИЯ. И ЭТО БЫЛ АД ВТРОЙНЕ.

Как позднее писал Стендаль своему другу Леи де Леку: «Мой друг, Гайдн, которого вы любите, этот редкостный человек, его имя излучает такой ослепительный блеск в храме гармонии, еще жив, но как художник уже более не существует».

СЛАВЯНСКИЙ ШКАФ – 1

Из темноты на пустой сцене высвечивается пустой стол, стул, лампочка с железной тарелкой. Поодаль неподвижно стоит ЧЕЛОВЕК в квадратном коричневом пальто, квадратное лицо, квадратные веки, квадратная челюсть, шарф повязан небрежно. Говорит хрипловато, сипловато, как бы поскрипывает.

Хоть не витал, но Гоголь в чем-то прав. Жена как сядет, как раздвинет чресла, не человек – панбархатное кресло, а я попроще, я – славянский шкаф, как был изображен в журнале НИВА, весь в деревянных яблоках, красивый, на дверцах розы – тонкая резьба, и ящичек – посередине лба. НОВЫЙ ВСЕМИРНЫЙ АТТРАКЦИОН! ЧЕЛОВЕК – ШКАФ! Хоть не смотрел, но Чехов в чем-то прав. А шкаф – он тоже уваженья хочет. Тут, спину – древесину кто-то точит — отчаянный какой-то червячок. Хоть я не пью, но изнутри печет… Здесь в верхнем левом ящике – посуда.

(Из левого грудного кармана пальто извлекает бутылку водки и стакан.)

Закуску достаю всегда отсюда.

(Из другого кармана достает яблоко и конфету, яблоко обтирает, конфету обдувает.)

Классическое яблоко. Конфетка. Внизу – в белье крахмальная салфетка.

(Роется в карманах, достает не очень чистый носовой платок, расстилает на столе, ставит посуду, еще раз обтирает яблоко, помещает его в центре натюрморта, любуется.)

Буль-буль-буль-буль!

(Выпивает и закусывает, пауза.)

А на дворе – июль… Там задирает ветер занавески и небо голое во всем бесстыдном блеске! Скулит кобель – его кусает сука… А где-то этажерка из бамбука…

(Выпивает и закусывает, пауза.)

Денатурель!.. Ехидна!.. Но, однако — пользительно для крепости, для лака. Блестит лачок – сучки мои, жучки, все это – ордена мои, значки. Я славный, я державный, я славянский, да! С надписью на спинке хулиганской. Не веруешь? Вот бог, а вот порог — и раздавлю, кто станет поперек!

(Выпивает и занюхивает.)

Сам поперек дверей стою в конторе. Гуляют хилоножки в коридоре. Торопится коленками… Ну что? Ушибся больно?.. Бедный – чуть не плачет. Я, говорю, поставлен здесь на то, чтоб чувствовали, понимали, значит.

(Выпивает, может быть, закусывает.)

Слышь, где-то про проскрипции скрипят, пора, мол, разломать на щепки ящик, меня на дровяной отправить склад?