Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 100)

— Давай на ухо скажу. Я побежала бы к Ренцо.

— Как вы там ни шепчитесь, я все равно слышал. Мы бы с тобой встретились, Джина, на полдороге.

— Как вам нравится доктор Рануччи? Старый дуралей запер жену дома, а сам пошел посмотреть, что в городе делается. Ну, Галилео Белотти и крикни ей в окно, что весь город горит. Теперь она там орет благим матом. Надо сказать ее старику, что у нее кавалер сидит!

— Молодцы наши мужчины! Мазетти, Кьяралунци, вы наши спасители! Да и твой дом, Маландрини, они отстояли. Ну, что ты скулишь? Разве что постели немного подмокли. Невелика беда! Ведь твоя жена не в постели лежала, а в сарае!

— Да, она лежала в сарае!

— И ты еще скупишься на вино. Да ты счастливчик! Нашим мужчинам пришлось-таки попотеть для тебя.

— Никто так не потеет, как мой муж, — пожаловалась жена баритона, указывая на рукава его рубашки.

— Правду сказать, и актеры молодцы, даже тот, молодой, что вместе с адвокатом дом поджег. А почему его не забрали?

— Глупости вы болтаете, — сказал портной Кьяралунци. — Когда упал балкон, меня чуть не задавило — это он меня оттащил.

— Не я, а Вирджиньо! — отозвался Нелло.

— Пора ехать, — заторопился Мазетти, но на него накинулись со всех сторон. Что же он думает, артисты поедут в чем мать родила? Ведь у них все сгорело до нитки. И неужели он такой безбожник, что не пойдет к обедне возблагодарить бога за спасение города?

— Но не все среди них хорошие люди, — заявил портной. — Наша повозка с насосом застряла на горящих бревнах. У нас не хватало людей. «А ну-ка, берись кто-нибудь!» — крикнул я, а вот он и пальцем не пошевелил, будто его не касается.

Толпа неодобрительно оглядела капельмейстера, который стоял тут же, зажав под мышкой что-то свернутое в трубку, и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Портной весь побагровел от негодования.

— Пусть я простой трубач, а он маэстро, но, когда надо спасать город, плох тот человек, кто не хочет подсобить.

Бледное лицо капельмейстера порозовело. В волнении он выбросил вперед свободную руку, но тут же бережно прижал ее к своему свертку.

— Много вы понимаете! Оставьте меня! — сказал он, отвернувшись.

— Вот видите, — зашептал цирюльник Ноноджи, склонившись к его плечу, — видите, как портной на вас людей натравливает. Он с удовольствием выжил бы вас из города, чтобы самому заделаться капельмейстером. Старый тенор, тот, что крутит любовь с его женой, собирается ему в этом помочь.

— А что мне было делать? — обратился капельмейстер к стоящим вокруг. — Бросить на произвол судьбы мою мессу и оперу, чтобы вытащить тележку с насосом? Ведь здесь у меня все мои творения, я просто не имел права выпустить их из рук. Город и в самом деле мог сгореть, как вам известно!

— Плохой он человек! — Кьяралунци фыркнул, распушив моржовые усы. — Только о себе думает да о своей музыке. Мы нужны ему, чтобы играть ее, а там горите себе на здоровье!

Бландини и Аллебарди заявили, что они теперь узнали маэстро и у них пропала всякая охота исполнять его мессу.

— Посудите сами, синьор Манкафеде! — воскликнул капельмейстер, в волнении хватаясь за волосы и не замечая, что у него слетела шляпа. — Вот вы же дрожали за свой склад, а склад все-таки не оперная партитура. Что же мне было — поставить крест на всех моих трудах? Ведь я же знаю, чем я обязан этому городу и всем этим людям, которые чувствуют мою музыку так, как я сам ее чувствую, которым я предан душою и обязан всем хорошим, что во мне есть. Разве я не лучше отблагодарю их своими творениями, чем если стану тушить какой-то дом? Что значит один сгоревший дом по сравнению со всей Италией, с человечеством, которое ждет моих творений!

Негоциант Манкафеде улыбнулся, глядя на него снизу вверх, остальные роптали.

— Однако же, — ввернул Полли, — не человечество платит вам сто пятьдесят лир, а мы.

Капельмейстер возвел глаза к небу. Потом молча смерил взглядом портного, который все еще не переставал браниться.

— Что же это у нас происходит? — заметил стоявший в сторонке адвокат. — Такие милые люди, и вдруг чего-то не поделили!

— Довожу до вашего сведения, господа, кофе готов! — кричал кум Акилле, прокладывая себе животом дорогу в толпе. — Эту ночь никто не спал, и мы, чтобы угодить почтеннейшей публике, сварили особо крепкий кофе. — Он остановился посреди толпы. — Прошу всех в кафе «За прогресс»!

Однако те, кто еще не ушел, хотели увидеть, как провалится внутрь труба. Оголенная, она торчала из стропил, держась на честном слове, и все больше клонилась набок. Все стояли, сгрудившись у ворот, только Колетто и его команда отваживались подбегать ближе, чтобы запустить в трубу камнем. Хозяин накинулся было на них, но его остановили.

— Эй, Маландрини, не трогай ребят. Этим ты трубу не спасешь! Мало мы из-за тебя хватили страху, дай нам хоть немного позабавиться.

— Ведь и жена твоя тоже недурно позабавилась.

Каждый подзадоривал другого бросить камень, как вдруг раздался крик: «Падает! О-го-го! Спасайтесь!»

Под треск и грохот провалившейся трубы все с визгом и смехом рассыпались кто куда, и только хозяин, заткнув уши и жалобно причитая, бродил по опустевшему двору. Адвокат Белотти утешал его как мог и, хотя это было, собственно, ни к чему, остался на своем посту даже тогда, когда удалился его друг Аквистапаче с помощниками.

— Бедняга, по лицу видно, как ему не хочется показываться вместе со мной. Сказать по правде, жизнь иногда нелегкая штука. — Он вздрогнул от неожиданности. — Камуцци здесь!

Но тут же сделал вид, что не замечает его, и стал бродить по пожарищу. Однако, когда он уже хотел прошмыгнуть в дом, городской секретарь окликнул его:

— Доброго утра, господин адвокат!

Адвокат нерешительно вышел из своего убежища. Секретарь был в новеньком демисезонном пальто, в начищенных до блеска башмаках, от него приятно пахло. Адвокат слегка почистил рукой свой запачканный сюртук и сделал попытку застегнуться, но не нашел ни одной пуговицы.

— Вы здесь, синьор Камуцци! — выдавил он из себя.

— Да, сегодня я встал пораньше. Люди бог весть что рассказывают. Не можете ли вы объяснить мне, господин адвокат, что, собственно, произошло.

— Вы… вы спали? — Адвокат так и застыл с открытым ртом.

— Поскольку здесь, как я вижу, только крыша обвалилась, я, очевидно, поступил разумно, предпочтя не толкаться всю ночь среди зевак и кумушек. А сейчас не мешает подумать о завтраке.

И он повернул назад.

— И вам удалось заснуть! — повторил потрясенный адвокат.

— Может быть, я и не заснул бы, — пояснил тот, — если бы верил в этот пожар.

— Как? Вы не верите? Но ведь колокола звонили во всю мочь! Небо было в огне!

— Жена говорила что-то в этом роде, когда стала меня будить. Но я привык к тому, что у нас здесь все чудовищно раздувают — вы знаете этот народ не хуже меня, не правда ли, он обожает напускать туман и наводить панику, что так мучительно для всякого здравомыслящего и склонного к порядку человека. Я и сейчас убежден, что усердие наших милых обывателей больше повредило дому Маландрини, чем самый пожар.

— Э…э… — Адвокат только бессильно стонал и разводил руками. — Вы не хотите считаться с фактами, по-вашему, сейчас не день, а ночь! И только потому, что так угодно вам, синьор Камуцци! А я скажу на это, что трудно отрицать самый факт пожара, когда называют даже поджигателя!

Городской секретарь пожал плечами.

— Да, я и об этом слышал. Среди многих прочих называют и вас, господин адвокат.

Адвокат искусственно захохотал, а сам исподтишка покосился на своего спутника.

— Вы, я вижу, меня таковым не считаете; что ж, и на том спасибо. Откровенно говоря, у меня были кое-какие опасения, когда я сейчас вас увидел. Различие наших темпераментов, синьор Камуцци, привело к тому, что мы в общественной жизни частенько занимаем противоположные позиции. Но, разумеется, это еще не дает мне права сомневаться в ваших умственных способностях… Хотите, я расскажу вам самое нелепое из того, что родила этой ночью разыгравшаяся фантазия?

— Это была ночь поэтов, — промолвил секретарь.

— Когда говорят, что я, адвокат Белотти, вот уже тридцать лет приносящий все свои силы, свои дарования, свои честолюбивые стремления на алтарь этого города, взял да и поджег его в одну прекрасную ночь своими руками, то я и в этом готов усмотреть какую-то крупицу логики и здравого смысла. Но ведь поджигателем называют и дона Таддео. Да, да, вы не ослышались: дона Таддео!

Он так неистово захохотал, что многие обитатели Корсо выбежали на порог. Секретарь ограничился презрительной усмешкой.

— Вчуже совестно перед бродягой, который, может быть, совершил этот поджог, — если кто-то действительно поджигал и что-то действительно горело. Он должен всех нас считать сумасшедшими.

— Сколько в вас остроумия, синьор Камуцци!

И вдруг адвокат глубоко вздохнул.

— Это, конечно, не значит, что я хочу уклониться от ответственности. Народ прав, тысячу раз прав, когда обвиняет меня в том, что я в свое время возражал против покупки парового насоса. — Он ударил себя в грудь и закивал головой. — Поневоле поверишь в возмездие, в то, что боги завидуют нам, смертным. Перед вами человек, который, служа народу, преуспел больше, чем многие; но достаточно было ему раз оступиться, как он уже низвергнут в бездну. Народ не только не отпускает ему невольную вину, нет, он еще попирает его грудь ногами. А между тем сколь часто он милостив к недостойным! Быть может, он потому ненавидит меня, что слишком любил когда-то и возносил слишком высоко?