Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 101)

Адвокат остановился. Но так как секретарь не дал ответа на этот вопрос, он зашагал дальше.

— Во всяком случае, народ прав. Я допустил непростительную оплошность, когда, наводя экономию во имя высших целей, голосовал против парового насоса. На моей совести не только разорение дома Маландрини, но и страх, в который я вверг весь город, беззащитность народа, который на меня полагался.

Секретарь покачал головой. Смеясь, он жестом остановил адвоката.

— Вы зарапортовались, сударь. Почем вы знаете, что при наличии парового насоса, против которого, кстати, голосовал и я, убытки были бы меньше! Я, например, этого не думаю, и никакие вопли народа меня в этом не убедят. Мой девиз — во всем знай меру. Даже в отношении пожарной безопасности. Перестараться можно и тогда, когда тушишь пожар.

Адвокат перебил его и, помогая себе руками, продолжал развивать свою мысль:

— Вот в чем моя беда: я неудержимо стремлюсь к прогрессу и потому не думаю о сохранении того, что существует. Между тем дух большинства устремлен на сохранение существующего… Так я по собственной вине посеял в народе разногласие и так, увы! накликал на город все ужасы гражданской войны.

— Да это адвокат! И он еще смеет показываться на улице! Долой его! — Перед кафе «У святого Агапита» все повскакали со стульев.

Адвокат, шагавший по краю площади, опустил руку, которой прикрывал глаза, и секретарь увидел на его лице слезы.

— Не они — я сам себя казню! — простонал адвокат.

Позади, у «Святого Агапита» стоял невообразимый гвалт, между тем как за столиком у кафе «За прогресс» их встретила гробовая тишина. Никто не обратил на них внимания. Аптекарь Аквистапаче сидел повесив голову.

— Друзья, которых я сбил с толку и увлек за собой, теперь боятся за себя и потому ненавидят меня. Как странно, Камуцци, вы, мой всегдашний враг, — единственный, кто решается говорить со мной. Вам не откажешь в мужестве.

— Вздор, — махнул рукой Камуцци. — Поскольку общественное мнение для меня не существует, я могу позволить себе все, что угодно. Однако, скажите, — и секретарь, зажмурившись, поправил на носу пенсне, — не настало ли для вас время спросить себя, к чему было столько желать, добиваться, действовать? Что из всего этого останется у вас теперь, когда вам придется уйти в безвестность частной жизни?

Весьма довольный своим вопросом, Камуцци хотел идти дальше. Но адвокат не сдвинулся с места. Он снял шляпу и недрогнущим взглядом обвел и горланящую и притихшую половину площади.

— Что останется? — повторил он. — Я не буду говорить о делах, которые, возможно, останутся жить. Но пребудет любовь. Другие, знавшие меня, полюбят город так, как его любил я. И, наконец, для человека, как и для народа, почетнее стремиться к добру и погибнуть на полдороге, чем продолжать жить, не ошибаясь, но и не действуя.

Они подошли к фонтану. При их приближении голуби вспорхнули в воздух.

— Они взлетают и снова садятся, — заметил секретарь. — Таков и прогресс. Тот час, когда мы с вами голосовали против парового насоса, был самым мудрым в вашей жизни, адвокат.

— Ни в коем случае! Я протестую! Мы с вами голосовали против парового насоса по совершенно разным соображениям. Вы, синьор Камуцци, видели в нем непозволительное новшество, тогда как для меня он давно устарел.

— Безразлично!

— Да, безразлично! — подтвердил адвокат и протянул ему руку. — Важно, что мы по крайней мере однажды действовали заодно — когда совершили одну и ту же ошибку. Так будемте же друзьями!

И он, с трудом волоча ноги, потащился вверх по ступенчатой уличке. Городской секретарь повернул в кафе «За прогресс». Навстречу ему, из дома священника, приближалась старая Эрменеджильда. Она остановилась поодаль, на почтительном расстоянии от столика завсегдатаев.

— Привет почтенной даме! — воскликнул кум Акилле. — Не потребуется ли дону Таддео чего-нибудь горячительного? И как себя чувствует святой человек?

— Да, как он себя чувствует? — подхватили за столиком.

Тупое лицо служанки, обрамленное чепцом, осталось неподвижным; она спросила:

— Синьор Джоконди здесь?

— Чего изволите? — отозвался синьор Джоконди.

Она посмотрела на него своими сверлящими глазками.

— Пойдемте со мной, сударь, — сказала она. — Его преподобие прислал меня за вами.

— Как? — Синьор Джоконди ткнул себя пальцем в грудь. — А вы не ошибаетесь? Я — синьор Джоконди.

— Вас-то мне и нужно. Его преподобие желает с вами говорить. А о чем, он вам сам скажет.

У синьора Джоконди сразу вытянулось лицо, как у нашалившего школьника, и он обвел глазами своих друзей. Те молча пожимали плечами. Тогда он решительно поднялся.

— Ладно, идемте. Хотя, конечно, когда так долго не был у исповеди…

— Кланяйтесь от меня его преподобию, — успел еще сказать кум Акилле.

— И от меня, пожалуйста, — закричали остальные.

Они смущенно откашлялись и задвигали стаканами. Лейтенант Кантинелли отважился заговорить первым:

— Странная история!

— Что это ему понадобилось? — отозвался шепотом негоциант Манкафеде.

— Э-э-э, — начал было Полли, но сильно закашлялся. Городской секретарь протер очки и спокойно высказал догадку:

— Ему, наверно, не терпится узнать, сколько Маландрини получит со страхового общества. Священникам, как известно, до всего есть дело.

Остальные со страху молчали. Шум на той стороне улегся, и оттуда, засунув руки в карманы, пожаловал Савеццо.

— Что случилось? — спросил он, не снимая шляпы.

Сальватори и Полли предупредительно отсели друг от друга и придвинули для него стул между собой.

— Мы и сами ломаем голову. Зачем мог дону Таддео понадобиться Джоконди?

— Святой — и страховой агент!

— Очень просто, — сказал Савеццо и, ухватившись за спинку стула, стукнул им о тротуар. — Дон Таддео решил застраховать свою жизнь, потому что убедился, на что способен адвокат.

Все молча кивнули, и только Камуцци покачал головой да аптекарь продолжал упорно смотреть вниз. Кум Акилле стоял разинув рот, в котором непрерывно ворочался язык.

— Так вот, значит, до чего докатился адвокат!

— У меня этот адвокат вот где сидит! — И синьор Сальватори саркастически рассмеялся. — Известно ли вам, что он обещал моим рабочим повышение заработной платы, если они будут стоять за свободу?

— Стало быть, платить за свободу придется вам! — сказал Савеццо.

— Ваша партия перестала покупать у меня, — захныкал негоциант Манкафеде. — Уже с каких пор ко мне в лавку не заглядывает ни один крестьянин. Я разорен, а ведь у меня никогда не было с адвокатом ничего общего.

— И у меня тоже, — заверил кум Акилле. — Адвокат всех нас разорил. Вы, синьор Савеццо, другое дело. Вон вы какую прорву клиентов доставили папаше Джовакконе.

— Нельзя натравливать партии друг на друга и разжигать гражданскую войну, как это делал адвокат, — заметил Кантинелли. — Нам, солдатам, гражданская война в любом случае грозит неприятностями по службе. В Милане карабинеров засадили в тюрьму. А у меня жена!

— Адвокат ее утешит! — сказал Савеццо.

Полли стукнул кулаком по столу так, что зазвенели стаканы. Шея его надулась, он крикнул, задыхаясь:

— А мне навязали невестку! Да еще какую!

— Вот к чему привела политика адвоката! — сказал Савеццо.

— Актеры забились в свои щели и укладываются, они знают, что я им всем головы проломлю. Нет, лучше я вздую адвоката! Пусть сам женится на белобрысой!

— Было бы куда полезнее для вас, — сухо заметил Камуцци, — если бы вы благополучно проспали эту ночь, тогда никто не навязал бы вам на шею невестку. Да и вообще, если бы все вы, господа, спокойно спали, как я…

— Спасибо! — огрызнулся синьор Сальватори. — Как тут спать, когда по городу рыщет разбойник, который сулит рабочим повышение заработной платы. Этой ночью, только ударили в набат, моим первым словом было — спросите хоть жену: что там еще натворил адвокат?

— Это верно! — закричали все наперебой. — Мы попали в лапы к разбойнику!

— Кто теперь спасет нас? — плакался Манкафеде.

— Мы уже спасены! — заявил лейтенант и отвесил поклон Савеццо.

Старый Аквистапаче невольно выпрямился и вынул из-под стола лихорадочно стиснутый кулак. Но когда все выжидательно на него посмотрели, он беззвучно пошевелил губами и уронил голову. Только городской секретарь слышал его глухое бормотание:

— Два сына в университете… Прошли те времена… Жить-то надо…

— Это уж как факт, синьор Савеццо, — сказал кум Акилле. — Вы один можете нас спасти.

Все затаили дыхание, но Савеццо решил поломаться; он уперся кулаками в ляжки и сказал: