Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 66)

На диванах под пальмами переваривали ужин несколько пожилых господ, в проходах теснились лорнирующие дамы. Молодым людям, остановившимся в дверях, статуэтки были видны в отражении многочисленных зеркал. Хрупкая маленькая нимфа, имевшая отдаленное сходство с Вердой Бирац, склонялась над ручьем, изливавшимся у подножия пальмы в высеченную из камня чашу. Она оборонялась от неуклюжих приставаний мраморного силена, живот и сальную улыбку которого Андреас тоже как будто уже где-то видел сегодня. Стоя по обе стороны прохода, два мраморных мальчика, нежных и изящных, как сама недолговечная грация, предавались невинной забаве: брызгали друг на друга, отправляя свою нужду.

— Вот искусство Клаудиуса Мертенса! — с мрачной торжественностью воскликнул Клемпнер.

Андреас взял себя в руки, чтобы скрыть смущение, которое внушали ему не столько шедевры Клаудиуса Мертенса, сколько дамы, разглядывавшие их со знанием дела, без всяких предрассудков.

— И ничего другого этот художник не создал? — спросил Андреас.

Клемпнер горько улыбнулся.

— Не осуждайте Клаудиуса, он тоже из тех, кого воспитал свет! — возразил он, ударяя себя в грудь. — Должен вам сказать, что в молодые годы Клаудиус обрабатывал мраморные глыбы, которые удовлетворили бы Микеланджело, искавшего подходящий материал для гробницы своего повелителя^{31}. Но к чему современному обществу такие фантазеры? Когда Клаудиус служил высокому искусству, он жил на черством хлебе, в одном бараке с каменотесами. А с тех пор как он открыл, что именно требуется тем друзьям искусства, которые могут платить, он стал получать не менее десяти приглашений в неделю, его носят на руках, он принимает заказы за ужином и зарабатывает, переваривая пищу. — Клемпнер заговорил с пафосом. — Нам, художникам, первым следовало бы провозгласить революцию! — воскликнул он так громко, что двое плешивых банкиров, зевавших рядом на диване, встрепенулись и, повеселев, подмигнули молодым людям.

Воззрения эти не были чужды Андреасу, но громкое восклицание Клемпнера, разумеется брошенное на ветер, нарушило торжественную тишину художественной галереи. Молодые люди вернулись в зал, куда снова стали стекаться гости. Столы были убраны, все полной грудью вдыхали освеженный воздух. Только что вошедший Туркхеймер приблизился к группе гостей, которые принюхивались, подняв носы.

— Ну, каков горный воздух? — спросил он. — Пока еще слишком разреженный, скоро будет лучше. — И он разъяснил, что приказал открыть здесь, как уже раньше в гостиных, несколько баллонов с кислородом. — Последнее достижение техники, наука колоссально шагнула вперед. За какую-нибудь тысячу марок пользуешься весь вечер у себя на дому настоящим высокогорным климатическим лечением.

— На тысячу марок воздуха! — в восхищении воскликнула Лицци Лаффе.

— Я охотно брошу тысячу марок на воздух, раз дело идет об удовольствии моих гостей, — возразил Туркхеймер с галантным поклоном.

Гости возвращались теперь все в большем количестве, и, когда зал опять наполнился и передвигаться стало возможно только искусно лавируя, пронесся слух, что публика хочет танцевать. Кругленький господинчик, неизвестно откуда вынырнувший, улыбаясь и потирая руки, засеменил к роялю, поставленному в углу огромного зала, и сейчас же энергично принялся играть вальс.

Пять-шесть пар завертелись под люстрой, наступая на ноги стоявшим вокруг и этим постепенно отвоевывая себе немного свободного пространства. Андреас нашел, что на приходских праздниках в деревнях Гумплахской округи танцуют, в общем, лучше. Все же он обратил внимание на грациозные движения молодой дамы, которую Кафлиш из «Ночного курьера» назвал супругой Блоша. Он смотрел, как она танцевала со своим мужем, и удивлялся умению, с каким она вела своего кавалера, не давая ему сбиться с такта. В ее увальне-муже было какое-то добродушие — он, очевидно, радовался возможности угодить ей. Она же как будто и в самом деле знала только его одного, — такой робкой и чужой казалась она здесь, среди этих людей, с ее пепельными, гладко причесанными волосами, в скромном платье с вырезом в два пальца шириной!

Андреас вспомнил, что Кафлиш советовал ему расспросить Клемпнера о фрау Блош. Клемпнер, воодушевленный произведениями Клаудиуса Мертенса, все еще разглагольствовал об искусстве и обществе. Андреас прервал его вопросом:

— Супруги Блош, верно, молодожены?

Клемпнеровскому красноречию дана была новая пища.

— Потому что танцуют вместе? О, они проживут с глазу на глаз до восьмидесяти лет, а браку их все будет не больше месяца. Сказать вам, что такое супружество Блошей? Ну так вот: это фиалка среди дикого мака, идиллия в суде присяжных. Знаете вы, кто такой Блош?

Андреас отрицательно покачал головой.

— Вы полнейший профан, не в обиду вам будь сказано. Из всех биржевых дельцов Блош пользуется самой дурной славой, он продал душу Туркхеймеру. Он берется за операции, за которые старому и почтенному банкирскому дому Туркхеймер браться не к лицу. Патрон умеет ценить его скромность и ежегодно дает Блошу заработать в среднем пятьдесят тысяч марок. Ну, может ли, по-вашему, у такого человека, как Блош, быть то, что называется сердцем? Так вот, слушайте! Примерно лет пять тому назад Туркхеймер послал Блоша куда-то в провинцию взыскать долг с одной из своих жертв. Так, с мелкого фабриканта, который как дитя радовался тому, что может принять участие в спекуляции земельными участками вместе со знаменитым банкирским домом Туркхеймер. Боясь упустить завидный случай, он заложил и перезаложил фабрику, наполовину выплатил свою долю за участки, а остальное получил в кредит от Туркхеймера. Когда участки поднялись в цене, Туркхеймер поспешил закрыть своему компаньону кредит. Теперь он только дожидался срока платежей, чтобы за бесценок получить его долю. Дело было так ясно, что, казалось, можно было покончить с ним вполне полюбовно. Итак, Блош приезжает с лучшими намерениями, готовится к собранию кредиторов и не возражает против полюбовной сделки, в том случае, само собой разумеется, если участки достанутся Туркхеймеру. И что же он узнает? Тот человек действительно обанкротился, но, надо вам сказать, обанкротился по-честному, так что и поверить трудно. Просто трогательно — он продал даже драгоценности своей дочери.

Потрясла ли Блоша беседа с ним? Как знать? Но я больше вас знаком с мрачным миром дельцов, и, поверьте мне, великодушие так же слито в них с хищническими инстинктами, как их универсальная глупость с деловой сметкой. Один раз в жизни Блоши могут позволить себе сентиментальный поступок; и поскольку Блоши — народ везучий, это тоже идет им впрок.

Словом, когда Блош после озадачившей его вконец беседы расстается со своей жертвой, он видит у окна в гостиной, где почти не осталось мебели, дочь банкрота. Он тотчас же возвращается к отцу, теребит усы и несколько смущенно говорит:

«Господин Мюллер, очень сожалею, что могу показаться вам назойливым, но должен сказать, что буду счастлив, если вы отдадите мне руку вашей дочери».

Разорившийся человек, которому вдруг в зятья, как с неба, свалился миллионер, хватается за голову и, прослезившись, падает на колени перед своим спасителем. Представьте себе эту сцену в театре! Эффектно, как вы полагаете?

— Поразительно! — заметил Андреас.

— А надо вам сказать, что Туркхеймер неоднократно высказывал намерение женить Блоша на Асте и взять его в долю.

— Поразительно! — повторил Андреас. — И Блош счастлив с женой? — спросил он.

— Больше того! — сказал Клемпнер, — он ни разу не изменил ей. Говорю вам, образцовый брак, если только такой возможен в кругах, где в сущности на брак смотрят как на институт допотопный.

Андреас еще долго слушал бы клемпнеровские рассказы. Стоя в дверях, он с безотчетным страхом глядел в зал, где танцевали. Ему чудилось, будто там притаилась опасность, которая могла свести на нет весь успех сегодняшнего вечера.

«А что, если меня заставят пригласить одну из этих жаждущих потанцевать девиц, — задавал он себе вопрос, — как мне с ней быть и что тогда будет?»

Худые девицы были мало декольтированы; те, что пополнее, — значительно больше. Лица у многих были бойкие, улыбки не всегда привлекательные, но у всех без исключения отнюдь не наивные. Они казались Андреасу жеманными, как принцессы, насмешливыми, как уличные мальчишки. До чего бесцеремонно смеется прямо в лицо солидному, богатому на вид господину с кривыми ногами вон та невзрачная крошка.

Андреас был почему-то уверен, что от девиц ему ждать нечего. Они сидели в ряд, отливая всеми цветами радуги, и откровенно потешались над мужчинами, Андреас разглядывал их и про себя называл «индюшками». Но все же они наводили на него страх. Если ему суждено найти здесь свое счастье, то исключительно при посредстве женщин зрелых, благодаря зрелому опыту ставших добрее и снисходительнее; они способны оценить искреннее обожание молодого человека. «Для девушек я слишком прост», — пришел он к окончательному выводу.

Он вспомнил участливую улыбку Адельгейды, когда она спрашивала, не чувствует ли он себя в Берлине чужим.

Туркхеймер, время от времени тащивший к барышням неосторожно высунувшегося вперед кавалера, вызывал в нем беспокойство. К счастью, он исчез вместе с несколькими другими мужчинами в соседней комнате. Во избежание возможных неприятностей, Андреас уже подумывал незаметно покинуть общество, но тут совсем близко от него прошла хозяйка, которую подозвали две-три пожилые дамы. Ее гордая плавная походка понравилась Андреасу еще больше, чем усталая спокойная поза в кресле, когда он увидел ее впервые. Так можно было лучше оценить ее бюст и совершенно округлую талию, к тому же посадка головы с тяжелым шлемом волос над низким лбом просто зачаровала его, хотя шея была коротковата. Он почтительно поклонился.