Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 65)
Легкий ужин состоял из салата с омарами и ломтиков холодной телятины. «Как раз питательная норма — самый шик», — пояснил Душницкий. Но салат был приправлен невероятным количеством горчицы, которая вызывала у Андреаса слезы, а поданный к телятине острый соус со специями обжег ему все внутри. Поэтому он выпил больше, чем, собственно, собирался, ибо у него перед глазами кошмаром стояла картина того, что получится, если он скомпрометирует себя в пьяном виде. Он завидовал всем прочим, которые могли дать волю легкомыслию, если обладали таковым, ведь их положение здесь было до известной степени прочным, тогда как он, Андреас, делал еще только первые робкие шаги.
В то время как разносили замороженные ломтики ананаса, кто-то за столом напротив постучал по стакану. И сейчас же высоко над всеми окружающими поднялось маленькое улыбающееся личико Вальдемара Веннихена с пляшущим белым пушком на голом темени. Знаменитый писатель теперь, после еды, говорил еще более сдавленным фальцетом, чем раньше, — впрочем, и тишина в зале не была образцовой. Понять можно было только одно: разговор шел о соединении двух патрицианских фамилий, о демократическом дворянстве и тому подобных вещах. Когда Веннихен снова нырнул в толпу, вокруг пошли толки, что нынешний вечер, собственно говоря, прелюдия к празднованию бракосочетания дочери Туркхеймеров, фрейлейн Асты, с бароном фон Гохштеттеном.
Все взоры обратились к жениху и невесте. Андреас заметил на лице фрейлейн Асты очень недовольную гримаску. Речь Веннихена ей, видно, совсем не понравилась. Аста была красива, но в глазах Андреаса не выдерживала никакого сравнения с матерью. Ее фигура, в которой уже чувствовалась склонность к полноте, казалось, обещала стать более коренастой, чем у матери, смуглый цвет лица был не столь безупречен, сросшиеся брови придавали Асте выражение угрюмости, а большой волевой рот внушал Андреасу страх.
Жених, сидевший против Асты, был тот самый господин с редкими волосами и русой козлиной бородкой, навстречу которому направлялась фрейлейн Туркхеймер в ту самую минуту, когда Андреас, только что войдя в зал, наступил ей на шлейф. Гохштеттен, прижимая к виску узкую, бесконечно длинную руку, с сонным видом склонялся над столом и разговаривал с невестой, причем его лицо сохраняло полную неподвижность. Длинная отвислая челюсть и тонкий горбатый нос придавали его профилю чисто лошадиное благородство. Большие тускло-голубые глаза Гохштеттена, когда бы вы ни взглянули на него, мечтательно смотрели вдаль, причиной чего, вероятно, было исключительно малокровие. Андреасу это стало ясно, когда за соседним столиком, где сидел адвокат Гольдхерц, раздалось громкое замечание:
— Скудеющая порода!
В душе молодой человек пришел в восторг от слов знаменитого защитника. «Скудеющая порода!» В этих словах заключалось законченное научное миросозерцание, которое так часто вывозило Гольдхерца, давая ему в суде перевес над прокурором.
Между тем Андреас выпил шампанского больше, чем сам того желал. Ничего другого на их стол не подавалось, так как Клемпнер заявил, что при такой кормежке на скорую руку не стоит углубляться в выбор вина, требующий понимания и тщательного обсуждения. Мысли молодого человека перескакивали с одного на другое. Он и не заметил, как от Асты, Гохштеттена и адвоката Гольдхерца они вернулись к фрау Туркхеймер. Под действием шампанского разыгрался его сангвинический темперамент, и, преодолев робость новичка, он вдруг, к собственному удивлению, совершенно отчетливо решил, что хочет обладать Адельгейдой. В данный момент он не видел к этому решительно никаких препятствий. С тихим удовлетворением представил он себе длинный ряд любовников, которые, несомненно, были у нее до него. Разве не естественно, что теперь настал и его час. Разве только что все своим неожиданным вниманием не дали ему понять, что королева бросила платок ему, бедному пажу. Да и подвернулся он в чрезвычайно благоприятную минуту — как раз, когда Ратибор обрек сорокалетнюю даму на тоскливое одиночество. Многих ли утешителей найдет она еще? Попасть к ней в милость, собственно говоря, не слишком трудная, да и не особенно славная задача. Но в качестве первой ступени для дальнейшего восхождения и это сойдет. Ведь идиллия тут ни к чему, и дело идет не о том, чтобы увлечь жену генерального консула Туркхеймера на остров любви. Просто надо быть современным молодым человеком, — как Аста, например, современная девушка. Да, с Астой тоже придется считаться, а так же и с Туркхеймером, и с его зятем, как знать, может быть и с ревностью других претендентов, с недоброжелательством многих, с мнением всего общества. В особенности Аста внушала ему смутный страх. Не отдавая себе в том отчета, Андреас несколько раз оглянулся на нее.
— Вот за кем вам следовало бы поухаживать, — сказал вдруг Душницкий, который участливо и испытующе смотрел на него.
— За фрейлейн Астой? А зачем? — спросил Андреас.
— Чтобы заручиться ее дружественным нейтралитетом.
— Совершенно верно, — заметил Клемпнер. — Разве вы не знаете, что Аста считает любовников матери своими личными врагами? Ратибору подставила ножку она.
— Зловредный характер, поверьте нам! — воскликнул Зюс со слезой в голосе. Обильные возлияния настроили его на мягкий и меланхолический лад. Андреас осведомился:
— Аста ревнует к матери?
— Куда там! Она презирает свою мамашу!
— Она так добродетельна?
— Добродетельна из снобизма, — пояснил Клемпнер. — Асте хочется улучшить свое положение в обществе. Возьми ее мать в любовники зараз трех дряхлых графов, она не злилась бы. А вот против юных талантов у нее предубеждение.
Андреас вспомнил Кафлиша и сказал значительным тоном:
— Она ведь современная женщина, существо скорее интеллектуальное, чем сексуальное.
— Особенно современная по своим тратам, — возразил Душницкий. — Она обходится Туркхеймеру ровно столько же, сколько его любовницы.
— А дочери это не пристало, — с сокрушением прибавил Зюс.
Душницкий продолжал:
— К тому же она презирает Туркхеймера вкупе со всеми его делами и твердит об этом всякому, кому не лень слушать.
— Несчастная! Она выродок в семье, — скорбел Зюс.
— Аста покупает себе титул. Что в наши дни стоит какой-то обветшалый титул!
— Подумаешь, как это трудно! — заметил Клемпнер. — Теперь даже честное среднее сословие может позволить себе такого вот барона или тайного советника нового типа, благо дворянство ударилось в либерализм, от которого мы отказались!
На стол подали чаши с сигарами и сигаретами. Андреас, которому понадобилось закурить, попросил пододвинуть серебряный канделябр. Канделябр изображал колонну тонкой резьбы и прислонившуюся к ней Коломбину{29}, которую целовал какой-то субъект. Пульчинелла стоял рядом и держал подсвечник, сдвинутый на край колонны. Андреас, видевший все в розовом свете, чувствовал потребность излить свой восторг, но вовремя вспомнил, что здесь это не принято. Поэтому он просто сказал:
— Очень изящная работа!
Душницкий подтвердил:
— Ничего не могу возразить.
Клемпнер с пьяной словоохотливостью начал распространяться о значении фигуры Пульчинеллы в истории человечества. Он видел в нем комически воспринятый образ подлинного сына природы, без всякой моральной предвзятости подходящего к явлениям жизни, в наивности своей столь же склонного к поступкам низким, как и героическим. Он провел параллель между ним и Парсифалем{30} и Зигфридом, которые представляли трагическую сторону того же типа. Затуманенным и неуверенным взглядом скользнул он по Андреасу, — и вдруг его будто что осенило, он воскликнул:
— В вас, мой дорогой, тоже есть нечто от этого типа.
Андреас был настроен слишком миролюбиво, чтобы откликнуться на клемпнеровскую колкость. Он спросил:
— Чья это работа?
Зюс стал поучать его с трогательным возмущением:
— Дитя мое, откуда вы, что незнакомы с Клаудиусом Мертенсом? Взгляните в ту сторону, и взору вашему предстанет сей великий муж.
Андреас взглянул в указанном направлении и увидел широкоплечего человека с добродушным лицом, русой окладистой бородой и в небрежно повязанном галстуке. Он закинул ногу на ногу, положил на колени руку, которая казалась необыкновенно сильной и отличалась такими толстыми и короткими пальцами, что Андреас с недоумением посмотрел на хрупкое произведение искусства, стоявшее перед ним на столе.
«Как он это сделал?» — подумал он. А вслух сказал:
— Клаудиус Мертенс? Ни разу не слыхал этого имени.
— Вам это простительно, — заявил Душницкий. — Клаудиуса почти не знают за пределами известного круга, и на этом-то и зиждется его слава. Он ничего не выставляет и работает на две-три семьи, вроде Туркхеймеров, которые платят ему бешеные деньги за то, что он уничтожает оригиналы своих произведений.
— Поразительно! — произнес Андреас.
— Самый шик! — простонал Зюс. — Какой великий человек!
— Хотите посмотреть клаудиусовский зал? — спросил Клемпнер Андреаса.
VI
Пора было вставать из-за стола. По залу начал распространяться табачный дым. Курили все, за соседним столиком княгиня Бубукова между двумя переменами блюд снова задымила сигаретой.
Душницкий и Зюс затерялись среди гостей, возвращавшихся через галерею в гостиные. Клемпнер прошел с Андреасом в небольшую комнату, отделанную зеркалами. Застекленная дверь вела оттуда в обширный зимний сад. Андреаса удивил непрестанно мигавший свет — это гости, расхаживая с переносными лампочками от одной группы растений к другой, включали электричество то тут, то там. На стройных постаментах, полускрытые зелеными растениями, стояли бронзовые, терракотовые и серебряные статуэтки, и все они принадлежали к одному семейству — к семейству поджарых фавнов, лунатических сильфид, похотливых козлов и загадочно улыбающихся мальчиков.