Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 68)
— Сколько? — спросил господин Штибиц.
Андреас увидел, что перед игроками на зеленой обивке балюстрады возвышаются кучки золота, и его взяла оторопь. Потом он испугался, как бы не заметили его колебания, и поскорее, однако как можно спокойнее, сунул руку в карман. Он открыл портмоне, не вытаскивая его, ибо считал, что так шикарнее, и небрежно бросил обе двадцатимарковые монеты, что были там, на зеленое сукно.
Штибиц дал ему две фишки, и среди полной тишины зажужжало колесо. Андреас смотрел как зачарованный на крутящееся кольцо, в которое все сперва слилось. Мало-помалу опять стало возможно различить лошадок. Ему показалось, что прошла целая вечность, пока колесо остановилось. Игроки перегнулись через балюстраду и подняли крик.
— Выиграла пятая! — спокойно сказал Штибиц.
Он принялся выплачивать выигрыши и положил перед Андреасом двести восемьдесят марок.
Андреас мельком взглянул на деньги и оставил их на месте. Он боялся покраснеть от радости и как можно равнодушнее поглядывал на пятую лошадку, остановившуюся у столба. Сидящая на ней серебряная дама, которая своей позой оскорбляла приличия больше, чем, вероятно, сознавала сама, казалось, вызывающе улыбалась ему. Он услышал, как один из выигравших воскликнул:
— Ну, можно продолжать?
— Тс, не портите дела, — остановил его тощий господин, которому, как думал Андреас, он был обязан, ибо тот первый назвал пятерку.
Слышен был только звон монет, которые перебирал Штибиц. Он обратился к ближайшему игроку.
— Я — пасс! — отвечали все один за другим. Слова падали резко и отрывисто, словно выстрелы. Когда Штибиц дошел до Андреаса, тот почувствовал, что на него обращены все взоры.
«Люди суеверны, — подумал Андреас, спокойно глядя на Штибица. — Колесо может остановиться где угодно. Какой смысл выбирать тот или другой номер? С пятеркой мне повезло».
— На пятую! — сказал он и пододвинул к Штибицу двести восемьдесят марок, лежавшие перед ним.
Легкое колебание волной пробежало по собравшимся, затем все наперебой стали кричать:
— На пятую!
Когда Штибиц собрал все ставки, Туркхеймер, спокойно улыбаясь, произнес:
— На седьмую!
— На пятую! — сейчас же вслед за ним сказал подошедший господин с холеной черной бородой. Андреас узнал сиониста Либлинга.
И опять крутящееся колесо, из которого медленно выплывают лошадки. Когда колесо остановилось, все снова жадно перегнулись через балюстраду.
— Выиграла пятая!
На этот раз никто не спорил: выиграли все, за исключением Туркхеймера. Штибиц выплачивал. Он положил перед Андреасом кредитку в тысячу марок, кредитку в пятьсот марок, четыре кредитки по сто марок и три монеты по двадцать марок. Андреасу почудилось, будто у Штибица на лице дрогнул дряблый жир, покрытый седой щетиной.
Туркхеймер подошел к молодому человеку и протянул ему руку, с довольным видом поглаживая другой крашеные рыжеватые бачки.
— Для меня истинное удовольствие проиграть свои деньги вам, — сказал он. — Я весь вечер ставлю на седьмую, — надо же когда-нибудь выйти и ей.
Андреас мог только коротко поблагодарить. Он украдкой поглядывал на Штибица и с тайной заботой переводил взгляд с него на свой выигрыш, который мысленно подсчитал — тысяча девятьсот шестьдесят марок, — а затем опять на Штибица, на этот раз направившегося прямо к нему.
Что ему сказать? В третий раз — не выиграть, думал он, меж тем как обладание такой крупной суммой и страх проиграть ее вызывали у него сердцебиение. Он перевел дух и поднял руку, собираясь возможно более холодным, медленным жестом еще раз пододвинуть Штибицу всю сумму целиком. Но в течение той секунды, пока рука приближалась к балюстраде, мозг работал с неслыханной быстротой.
Неужели это нужно? Несомненно, не очень благородно тут же сунуть выигрыш в карман и уйти. Пожалуй, после этого будет неудобно здесь бывать или к нему потеряют всякое уважение. Все обратят на это внимание. Значит, все-таки нужно.
Но все целиком? Чепуха! На него вдруг напала величайшая рассудительность; его врожденная рассудительность возобладала вовремя, рассудительность его отца, крестьянина-виноградаря, дрожащего над каждым пфеннигом и радовавшегося, когда лозы, которые он выхаживал, точно грудных младенцев, давали раз в семь лет хороший урожай. Поставить на номер две тысячи кровных, заработанных денег, иначе говоря, выбросить их за окно? Пусть берлинцы, если им охота, так дурят. Тут уж не надо расшаркивания перед обществом. Еще не закончив своего спокойного жеста и не коснувшись кредиток, Андреас уже твердо решил пожертвовать только бумажкой в пятьсот марок. Однако схватил он только три бумажки по сто марок и подал их Штибицу.
Он ведь не колебался? Нет, он не заметил ни одной насмешливой физиономии — наоборот, лица у всех были напряженные.
— Ставите? — спросил Штибиц.
— На пятую! — сказал Андреас, не думая. Игра его больше не интересовала, триста марок были потеряны, принесены в жертву только ради того, чтобы дать ему возможность удалиться с достоинством.
На этот раз новичок возмутил игроков, они нашли его смелость чрезмерной. Послышались саркастические и недоверчивые замечания. Кто-то сказал:
— Он собирается ловить рыбу голыми руками.
Длинный тощий господин загадочно пожал плечами, но все же поставил на пятерку. Но его примеру последовали не многие.
Седьмая лошадка остановилась у столба. Андреас спокойно сунул остаток выигрыша в карман брюк, поднял голову и быстро огляделся с твердым намерением посмотреть в упор на того, кто посмеет усмехнуться. Но его поведение, напротив, вызвало нечто похожее на восхищение. Когда он отходил от балюстрады, тощий господин, который проиграл и все-таки продолжал игру, с завистью посмотрел ему вслед.
— Браво! — услышал он чей-то голос за своей спиной.
Он увидел Туркхеймера, который, наконец, выиграл и теперь опять, как и в начале вечера, казалось, ловил его взгляд. Они обменялись вежливым поклоном.
Уже взявшись за портьеру, Андреас почувствовал у себя на плече чью-то руку. Господин Либлинг серьезно и торжественно посмотрел ему в глаза, его черная борода слегка дрожала:
— Не сочтите меня навязчивым, дорогой господин… господин… н… н…
— Цумзе, — подсказал Андреас.
— Не сочтите меня навязчивым, если я дам вам совет: никогда больше не играйте! Это предостережение уберегло бы от гибели многих, будь оно сделано вовремя. Вы, возможно, заметили, что новичку приписывают особое счастье. Что за глупое суеверие!
«Однако ты и сам не побрезговал им воспользоваться», — подумал Андреас.
— Один раз это еще позволительно, — ласково продолжал Либлинг. — Но второй раз — ни в коем случае. Здесь начало грехопадения, — прибавил он проникновенно, с чувством пожимая юноше руку.
Прежде чем Андреас задернул за собой портьеру, он услышал несколько голосов:
— Уважаю, он умеет остановиться вовремя!
— У этого шалопая все данные выйти в люди!
«Чего ради мне втягиваться в игру? — раздумывал Андреас, проходя по бальному залу. — Неужели они считают игру страстью? Я не пойму, зачем рисковать деньгами, пока их хватает. Вот когда они на исходе, тут ничего не скажешь».
Он скользнул взглядом по группе дам, но не нашел фрау Туркхеймер. Затем вышел на галерею и украдкой, совсем незаметно, вынул свои серебряные часы. Было начало четвертого.
Медленно спустился он в вестибюль. Теперь ему уже незачем было следить за собой, как пять часов назад, когда он подымался по этим самым ступеням. Он вполне владел своими чувствами и, посмотрев на свое отражение в высоких зеркалах, признал, что у него осанка триумфатора. Теперь он мог вдыхать аромат и услаждать зрение красотой высоких гелиотроповых кустов, орхидей и пурпурных кактусов всевозможных разновидностей, которые были расставлены по ступеням вдоль ажурных чугунных перил и превращали широкую лестницу в своего рода висячий сад. На площадках стояли обитые кожей скамейки, на которых был вытиснен туркхеймеровский герб: турок, размахивающий саблей. Андреас присел на минутку, и мимо него промелькнули две дамы, уходившие с бала. Он следил взглядом за сверканием их бриллиантов и блестящими бликами света, падающими сквозь переплет листвы на их атласные платья, и шептал про себя: «Вы у меня в руках!» Впрочем, он не представлял себе точно, что подразумевалось им под этими многозначительными словами.
Продолжая свой путь, он предался более трезвым размышлениям. В таком берлинском доме за один вечер можно пережить очень много. Он уходит не тем, кем пришел: он обогатился опытом и знаниями, за которые заплатил не слишком дорогой ценой — наткнулся на Лицци Лаффе в неподходящий момент и наступил на шлейф Асте Туркхеймер. Странно, их он ощущал как врагов. Затем раза два-три вызвал неловкое молчание, разговаривая с молодыми людьми, и струсил перед девицами. Вот и все его неудачи. Удачи же заключались в том, что с ним милостиво обошлась фрау Туркхеймер, столь милостиво, что многих это навело на размышления и неизвестно еще, чем все это кончится.
«Мне, правда, повезло, — рассуждал сам с собой Андреас, — но если бы я не был осторожен и рассудителен и не знал, чего хочу, тогда у меня, пожалуй, не лежало бы в кармане вот это».
И он нащупал тысячную бумажку.
Внизу в передней несколько заспанных лакеев вскочили со своих мест. Андреас, возможно, ошибался, но ему показалось, будто в их обхождении с ним сквозила известная почтительность. Может быть, у них уже выработался нюх на удачников?