Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 116)

Она собралась говорить, но голос не слушался. Полчаса назад ей пришла в голову мысль, под влиянием которой она примчалась сюда, полная трепетной надежды. Бедная надежда! Адельгейда в сущности уже не надеялась! Удастся ли ей снова завоевать его? Вот он стоит тут, такой далекий, нетерпеливый, взгляд жесткий, губы крепко сжаты. Вернется ли он когда-нибудь к ней?

С того дня, как он задрапировал девчонку Мацке в византийскую парчу и поставил ее на алтарь, в квартире еще держался запах ладана.

«Он здесь пирует, а я ничего не знаю, — подумала Адельгейда. Она не могла позабыть, как он сидел тогда, в пору их безмятежного счастья, в монашеской рясе, за сосновым столом, под окровавленной головой Христа. — Такие писатели, такие мистики, как он, особенно впечатлительны, его пугает всякое чужое нечуткое прикосновение. Поэтому он таит от меня самое свое сокровенное. Я не знаю и даже не имею права знать очень важную сторону его внутренней жизни, наиболее возвышенную, глубокую и болезненно чувствительную сторону. Ведь я даже разной с ним веры! Он такой благородный, он еще ни разу не попрекнул меня этим!»

— Ну что ж, я могу подождать, — заметил Андреас с раздраженным жестом. Он сел за письменный стол и принялся перебирать бумаги.

Она сказала, сразу решившись:

— Я хотела бы переменить веру.

— Что бы ты хотела?

— Переменить веру, перейти в твою веру.

— Ты бы хотела… да это же… что за бред, — прибавил он тихо, смотря в сторону. Он взял себя в руки и уставился на какой-то предмет у противоположной стены. Однако все лицо у него дергалось. — Как ты до этого додумалась? — спросил он беззвучным от напряжения голосом.

— Я иду на это ради тебя, мой Андреас. — Она испугалась, уж не испортила ли она все дело. — То есть я, конечно, чувствую — как бы это сказать? — внутреннее влечение. Но для перемены веры нужна все-таки известная решимость, не правда ли? Любовь к тебе облегчает мне этот шаг.

Он вскочил, он стоял перед ней, отвернувшись, подняв лицо к потолку и сжимая пальцы. Она смотрела на него с испугом и благоговением: «Ах, никогда успехи в свете не доставляли ему такого удовольствия. Он просто в экстазе!»

Андреас ясно представил себе картину: Адельгейда в скромном платьице конфирмантки и белом вуале, в сопровождении родственников и всей знати Земли обетованной входит в церковь святой Ядвиги. Туркхеймер доводит ее до купели, он лукаво улыбается и поглаживает рыжеватые бакенбарды.

Она добавила в пояснение:

— Я ведь принадлежу к евангелической церкви.

Тут он бросился вон из комнаты. Дверь хлопнула, его уже не было. Сейчас же вслед за тем она услышала приглушенные звуки, словно он боролся с приступом удушья. Она уж хотела бежать ему на помощь, но снова села в кресло: ей почудился смех, он смеялся. Ну конечно, он остановился тут же около закрытой двери и хохотал, уткнувшись лицом во что-то мягкое; может быть, в портьеру?

И вдруг она услышала сдерживаемый визгливый хохот, визгливый женский хохот. Да, он уткнулся лицом во что-то мягкое, в платье женщины или, как знать, в тело женщины. Ах, там в углу, на откидной доске книжного шкафа, которая должна была служить поэту пюпитром для его беглых записей, лежал большой красный предмет: огромная шляпа с перьями. «Я была слепа. Как могла я не заметить ее раньше!» Около, на полу, валялась скомканная перчатка.

Адельгейда даже не удивилась.

«Как могла я не понять, — подумала она. — Я воображала, будто он всецело поглощен своей писательской карьерой, светскими успехами, почем я знаю чем еще! Как это мне никогда не приходило в голову, что причина его холодности кроется в его пылких чувствах к другой. Это непостижимо! — Она подошла к зеркалу. — Он совершенно прав, я могу показываться только вечером. С помощью изрядной дозы eau de lys [39] и при искусственном освещении, пожалуй, еще сойдет, но скоро, может быть, и этого будет недостаточно. Впрочем, теперь уже все равно, чего мне еще надо?»

Она вышла из комнаты, преследуемая его приглушенным смехом и гортанным взвизгиванием соперницы. Сколько веселья вызвала ее жертва, последняя жертва, которой она думала вернуть его себе! Уже при выходе, в подъезде, она сделала открытие:

«Я вся дрожу. Мне надо передохнуть, но где?»

Напротив, в окне первого этажа, она заметила несколько запыленных болванок для шляп. Модистка, удрученная женщина неопределенного возраста, при взгляде на неожиданную покупательницу решила про себя, что летний костюм на той стоит по меньшей мере триста марок. Это было простое серое парусиновое платье. Лиф был отделан серым льняным кружевом на бирюзовом шелку; заложенные складочками воротник и кокетка закрывали шею и плечи. На шляпе из черной итальянской соломки были страусовые перья, а под полями, сзади, у самой прически желтая роза. Шляпа эта испугала модистку.

«Неужели она рассчитывает найти у меня такую дорогую шляпу», — подумала она.

Но Адельгейда удовлетворялась всем, что бы ей ни показывали. Она мельком взглянула на две простенькие круглые шляпки с тремя жалкими бантиками, торчащими вверх. Затем села на стул у окна.

— Которую изволите взять, сударыня?

— Все равно, вот деньги.

Она пододвинула модистке три золотых монеты, та сейчас же упаковала обе шляпы.

— Прикажете донести покупку до экипажа?

— Экипаж меня не ждет.

— В таком случае по какому адресу разрешите послать?

Адельгейда нетерпеливо вздохнула:

— Позвольте мне немножко подождать у вас, кажется, собирается дождь.

На дворе ярко сияло солнце. Модистка поняла, что покупательницу не выпроводить, и отошла. Вот мальчик, прислуживавший Андреасу, перебежал через улицу; сейчас же вслед за тем из-за ближайшего угла показалось шикарное ландо. Шерсть на лошадях так и лоснилась, сверкала на солнце лакировка, кучер и лакей были в щегольской красной с золотом ливрее. Через две минуты из парадного напротив вышла особа, с ног до головы одетая в белое пике, возбужденная и растрепанная как после битвы. Она вертелась, вихляла худыми бедрами, нахально стреляла глазами и, смеясь, кивала своим слугам. Красная шляпа съехала с огненных растрепанных кудрей на белое, как мел, лицо. Адельгейда узнала ее. Не раз в театре или на прогулках, когда ее экипаж встречался с выездом любовницы ее супруга, она спокойно, без ненависти и без предубеждения рассматривала ее. Какое ей было дело до девчонки Мацке? Ну, а теперь?

— Вам, сударыня, верно, нездоровится? — услышала она над самым ухом голос модистки.

Адельгейда наполовину соскользнула со стула и держалась за спинку.

— Не наймете ли вы мне экипаж? — попросила она. Модистка вернулась.

— Извините, сударыня, хорошего не нашлось. Адельгейда села в потрепанную пролетку.

— Куда? — спросил кучер.

— Куда хотите. Только сперва поднимите верх, поскорее! — коротко приказала она.

Она дрожала, но теперь уже от гнева.

— Неблагодарный! Неблагодарный! — твердила она побледневшими губами, выпрямившись на твердом сидении в углу пролетки.

Как много сделала она для него, с того времени, когда несколько ее ласковых слов вырвали беспомощного юнца из ничтожества. Она посеяла в нем завоевательные стремления, которые на первых порах, должно быть, казались бедному молодому человеку несбыточными мечтами. Правда, вскоре он перестал удивляться чему бы то ни было. Сколько хитрости и осторожности пустила она в ход, чтобы преодолеть его щепетильность и обеспечить его материально! Какие отчаянные бои пришлось ей выдержать ради него, — с Лицци Лаффе, с подлыми Левцанами, со всеми своими завистливыми приятельницами, с Астой, которой она, по его настоянию, предложила на выбор: либо порвать с Ржесинским, либо отказаться от всякой надежды на наследство. Она повсюду слышала его имя, которое своими руками вложила всем в уста и которое по ее повелению было у всех на языке; она видела, как после представления пьесы ему кадили, чествовали его, восторгались. Она вспоминала, сколько дипломатии, искусного притворства и отчаянной настойчивости понадобилось ей, чтобы сделать из скромного студентика, снимавшего комнату на Линиенштрассе, влиятельного и важного барина с Люцовштрассе.

«Неблагодарный! Каждая вещь у него в квартире должна напоминать ему обо мне. Не будь меня, ведь его даже не замечали бы те самые люди, что лижут сейчас ему пятки, ему бы и крошки не перепало от тех обедов, которые он сейчас задает. Разве я не все для него: счастье на бирже, литературная слава, успехи в свете? Он пользуется всем, только пока я с ним! Или он и вправду воображает, будто сам заработал те огромные деньги, которые утекли у него сквозь пальцы за эти девять месяцев? Он принадлежит мне, как он смеет обманывать меня, красть мои деньги! Неужели он не понимает, что я могу уничтожить его в один день, уничтожить в полном смысле этого слова. Вор!»

Толчок. Пролетка остановилась. Кучер принялся ругаться. Затем раздался грозный окрик шуцмана, Адельгейда выглянула. Упавшая ломовая лошадь вызвала заминку в движении. Вокруг толпился народ, глазевший на ее экипаж. «Я никогда не бывала здесь», — подумала она и разом ощутила всю безутешность своего положения: одна, преданная, покинутая, осмеянная, с последним разочарованием в осиротевшем сердце, на изодранных плюшевых подушках дребезжащего второразрядного экипажа, среди враждебно настроенных пролетариев в отдаленном квартале. Она расчувствовалась. Когда пролетка снова тронулась, душевно сломленную Адельгейду толчком отбросило в прежний угол, где она закрыла лицо обеими руками.