Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 118)

Он, растерянно моргая, глядел на нее. Вдруг он поднял брови, его усталые глаза невольно раскрылись. Он только сейчас сообразил, что его жены это дело касается так же близко, как и его. Он слушал ее, разинув рот.

— Уж не собираешься ли ты, — продолжала Адельгейда, — и впредь осыпать эту бессовестную уличную девчонку золотом, чтобы она транжирила его со своими любовниками? В конце концов она… — Адельгейда со вздохом облегчения решительно выдвинула вперед деловую сторону вопроса, — в конце концов она нас разорит. Ты, и не представляешь, на что способна такая жалкая замухрышка, которая за всю жизнь ни разу не держала в руках десяти марок? Бывали такие, что за один год просаживали честно приобретенное состояние, гораздо более значительное, чем то, что вы с Ратибором и Блошем вместе взятые можете заработать за десять лет. — Она видела по его лицу, что ее речь оказала свое действие, и стала ласковей. — Джемс-Луи, я была очень на тебя зла. Сказать тебе, что я думала? Он сошел с ума, — подумала я, иначе он не дарил бы вилл и миллионов уличным девчонкам, ведь он же вел дела с республикой Пуэрто-Стервенца и с «Техасскими Золотыми Трясинами». Сказать тебе еще больше? Я была так обозлена, — и это вполне понятно, — что подумывала о публичном скандале, со сплетнями, с газетными статьями, даже о разводе и разделе имущества!

Он с мольбой протянул к ней руку:

— Адельгейда! — Голос не повиновался ему, ее признания перевернули ему всю душу. — Адельгейда, девчонка Мацке умерла и похоронена; если можешь, прости раскаявшегося грешника!

Он с мольбой склонился к ней и, потеряв равновесие, упал к ее ногам на ковер. Она обняла за шею коленопреклоненного Туркхеймера.

— Ты совсем состарился, бедный мой друг, — сказала она ласково.

Он вздохнул.

— Ах, горе-то, горе какое, оба мы состарились.

Она не рассердилась на него за эти опрометчивые слова. Он воскликнул в порыве отчаяния:

— Я не подозревал, как мерзок мир!

Она вздрогнула, собственное несчастье опять завладело ее душой.

— Мы состарились, — повторила она со слезами в голосе.

Он рыдал, уткнувшись в ее колени:

— Горе-то, горе какое!

Она чувствовала, как его голова все большей тяжестью ложится ей на колени; она сочла необходимым приободрить его.

— Завтра же мы уезжаем. Я поеду с тобой, мне это тоже необходимо, но раньше надо все здесь уладить.

Он поднялся с унылым вздохом.

— Как же ты хочешь все уладить?

— А расплата? Ты не думаешь, что надо позаботиться о расплате?

— Ты права, я позабочусь. — Новая мысль оживила его, он засунул большие пальцы за жилет. — Я им покажу, — убежденно сказал он. — Этот франт у меня напляшется! — Его бесцветное дряблое лицо вдруг побагровело, им овладела острая жажда мести. — Какой брехун! Нет, какой брехун! На языке, когда с тобой говорит, одни любезности, а за спиной пакостит. А я еще нянчился с ним! Сама знаешь, разве не я собственными руками его вынянчил? И даже с любовью. И вот что я получаю за свои чувства. Ведь это же полнейшее ничтожество, в сущности что он такое? Он потешал тебя, потешал меня, потешал всех, а теперь, брехун этакий, вообразил, будто он и в самом деле может разыгрывать светского человека и соблазнять девушек. Кто принимал его всерьез? Ты принимала его всерьез? Я принимал его всерьез? Он должен знать, кто он — шут гороховый, паяц, тощая услада!

— Не горячись так! — испуганно взмолилась Адельгейда. Она не ожидала такой страстности. — Ты преувеличиваешь, тем более что вина, несомненно, ее, а не его. Он так простодушен, это она, верно, бегала за ним; за кем только она не бегает!

— Она! Бедняжечка, ей ведь всего семнадцать лет.

— Эти-то и есть самые пакостные.

— Ты думаешь? Знаешь, что я тебе скажу, Адельгейда: виноваты всегда мы, мужчины. Когда что случается, всегда мы виноваты.

Она посмотрела на него сверху вниз.

«Эх ты, бедняга», — подумала она.

— Не оставляй этого так, — сказала она вслух. — Ты только прекрати всякие отношения, а остальное само собой уладится.

— Разумеется, прекращу. Лишу его всякой поддержки.

— Его? — воскликнула она с разочарованием и испугом.

— Его. А то кого же? Я его в кулаке держу, без меня он сразу полетит к черту. Подожди, голубчик, поиграл на бирже, хватит. И в клубе скажу, что на него зол. Завтра же все отвернутся от него, вот увидишь, все. А через месяц он будет на улице, как тогда, когда мы его приголубили, и будет искать место домашнего учителя, да только не найдет, об этом я тоже позабочусь.

Адельгейда боролась с приступом дурноты; она прижала руку к сердцу. Бедное сердце, оно не могло позабыть его, оно истекало кровью при всякой ране, наносимой изменнику.

— А та особа? — с трудом прошептала она. — Я имею в виду так называемую девчонку Мацке. Ты не думаешь, что ей тоже следует поплатиться за свое поведение?

Он малодушно отвернулся.

— Пойми, Джемс-Луи, как она виновата перед тобой. Она выставила тебя на посмешище. Всякий, кому попадется на глаза ее ландо и наглая ливрея, будет смеяться, злорадствовать, что ты влип. Каждый скажет: вот тебе и девчонка Мацке, девчонка-то она девчонка, а самого Туркхеймера за пояс заткнула. На карту поставлена твоя честь, Джемс-Луи. Неужели ты потерпишь, чтобы она и дальше вела такую жизнь? Ты должен ее в порошок стереть.

— Да разве я могу? Вилла принадлежит ей, и все, что там есть, тоже принадлежит ей. Что подарено, то подарено.

Они покосились друг на друга, испытующе и с вновь пробудившимся недоверием. Стук коляски, въехавшей во двор, прервал томительное молчание.

— Это дети, — сказала Адельгейда. — Они приехали к обеду.

Вошла Аста в сопровождении фон Гохштеттена. Вслед за ними в дверях появился и Либлинг. Молодая женщина сказала вполголоса:

— Я захватила его, он может пригодиться.

Она поглядела в лорнетку на опечаленную мать, затем предупредила отца, который, кряхтя, наклонился, чтобы поднять смятую бумажку.

— Не беспокойся, папа, — сказала она. — Я тоже получила. Вы думаете, анонимный автор ради собственного удовольствия рассказывает вам свои гнусности? И не воображайте! Эта сплетня уже общее достояние.

— Как подлы, как подлы люди! — воскликнул Туркхеймер.

— Я посоветовала отцу уладить это дело. Тебе следовало бы поддержать меня, — сказала Адельгейда, стараясь придать голосу некоторую материнскую авторитетность. Аста высокомерно улыбнулась:

— Вам советовать трудно, вас не образумишь. Надо правильно смотреть на вещи. Бото, посоветуй что-нибудь.

— Что прикажешь?

Гохштеттен очнулся от задумчивости. Он не сразу сообразил, что от него требуется вмешательство в запутанные сердечные дела семьи, с которой он породнился.

— У тебя, разумеется, своего мнения нет, — бросила через плечо его супруга. — Разве оно у тебя хоть в чем-нибудь есть?

Туркхеймер презрительно уставился на скромный знак отличия в петличке барона. Гохштеттен с каждым днем все ниже падал в глазах Асты и ее родителей. Недовольный тесть обвинял в преднамеренном обмане этого тайного советника из министерства внутренних дел, который никак не мог выхлопотать ему орден. Адельгейда сказала:

— Твой отец утверждает, что он бессилен против этой компрометирующей его особы.

— Помолчи, Адельгейда, — сказал Туркхеймер. — Этому брехуну, что осрамил нас, я задам перцу. Он у меня напляшется, ему объявят бойкот, этому мерзавцу жизнь не в жизнь будет… А кто против этого? Ты, Адельгейда!

— Так, значит, вы собираетесь отомстить, но каждый за себя? Нет, уважаемые родители, тут надо действовать иначе.

Аста грациозно оперлась рукой на высокую, в форме лиры, спинку стула, обитого змеиной кожей. Ее коренастую фигуру плотно облегало элегантное платье из серебристо-серого crêpe-lisse на несколько более темном шелковом чехле; загнутую спереди шляпу со страусовыми перьями она не сняла; она стояла перед родителями, словно милостиво принявшая в них участие покровительница из высшего круга. Свои слова она сопровождала свободными и небрежными движениями правой руки, затянутой в белую перчатку.

— Прежде всего тебе, папа, следует выхлопотать этому молодому человеку небольшое, сносно оплачиваемое местечко.

— Местечко? Чтобы я ему… Ты, верно…

— Мне тебя жалко, папа, по тут ничего не поделаешь. Подумай хотя бы о том, сколько времени мы терпели его среди нас, и, к сожалению, он слишком много знает. Не правда ли, милая мама, он о многом осведомлен? Ну, хотя бы скандал с Золотыми Трясинами, папа? Ты дал ему на них много заработать и, возможно, позволил даже бросить взгляд за кулисы? А что, если он проболтается?

— О, его болтовни я не боюсь, — пробормотал Туркхеймер, покосившись на Гохштеттена, который не слушал. — Но что бы там ни было, надо зажать рот всяким клеветникам. Ты права, дитя мое, я хватил через край.

— Переговори с Иекузером о месте в «Ночном курьере».

— Будет исполнено, будет исполнено. Местечко не слишком сытное, но и не слишком скудное, чтобы он не разжирел, но боялся бы его лишиться.

— Вот видишь, папочка, ты уже рассуждаешь более здраво. Ну, а теперь мой вам совет: пожените их.

Адельгейда подскочила в кресле.

— Как поже… — Она с трудом овладела собой. — Ты шутишь! Да разве это месть? Или ты полагаешь, что этого требуют приличия?

Туркхеймер вздохнул.

— Я ничего не имею против. Только это не так просто. А затем — ради чего?

— Ради их счастья, — ответила Аста чуть поддразнивающим тоном. — Они любят друг друга: они вам это доказали. Осчастливьте их, они стоят того; правда, Бото?