Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 119)
— По-моему, молодой человек весьма симпатичен, — отозвался Гохштеттен. Его супруга похлопала его по плечу с пренебрежительным сожалением и обратилась к отцу:
— Прежде всего надо послать к этой даме… как ее прозвали-то?
— Девчонка Мацке, — ответил Туркхеймер.
— Она, несомненно, наделала долгов, эта девчонка Мацке. Значит, прежде всего попробуй натравить на нее кредиторов. Затем ты, папа, купишь у нее виллу. Очаровательный юноша Андреас входит в ту же плату. Либо она возьмет и его, либо ничего не получит.
— А он? А он? — дрожащими губами, чуть слышно пролепетала Адельгейда; и все же это был крик души. Она не смела поднять глаза, она боялась увидеть его на обычном месте. Ведь он принадлежал всецело ей, она жила в его душе, как мог он оставаться где-то вдали, ничего не ведая, в то время как его судьба решалась на безжалостном семейном совете. Конечно, он все еще стоит там, у чайного столика, бледный, грустный, с немым укором в ясных, осененных длинными ресницами девичьих глазах. Аста с улыбкой смотрела на страдающую мать.
— Не беспокойся, — произнесла она почти ласково, — на это у нас Либлинг есть. Он возьмется за каждого из влюбленных в отдельности и обработает их.
Все оглянулись на Либлинга, но он не проявлял ни малейшего участия. Он сидел в противоположном конце комнаты, корректный, с газетой в руках. Туркхеймер тихонечко покряхтывал.
— Совет твой хорош, но дорог. Сколько денег я уже ухлопал на эту жалкую парочку!
Аста возразила:
— Да, но теперь, папа, ты по крайней мере знаешь на что.
— Знаю на что?
— А месть? Представляешь, что это будет за брак? С его блестящей карьерой покончено, с ее — тем более. Он будет получать жалованье, — скажем, триста марок, — такой суммы в обрез хватит холостому человеку со скромными привычками. На этом будет строиться их бюджет, а с такой бережливой, любящей порядок, привыкшей к правильному образу жизни женой, как девчонка Мацке, все пойдет как по маслу. Через год они обзаведутся золотушным ребенком. Родители опустились, ссорятся, их тайно гложут нищенские вожделения. Как-нибудь мы встретимся с ними в Тиргартене. Отец катит детскую колясочку, сзади мать подметает песок обтрепанным шелковым подолом. Башмаки на ней с резиновыми ушками, а в руках шерстяной зонтик.
— Аста, ты — моя дочь! Ну и характер же у тебя! Да, это месть, и месть благородная.
Туркхеймер был в восторге, он потрепал дочь по подбородку, и она не противилась, так весело настроила ее предвкушаемая ею судьба человека, который оскорбил, не заметил ее и, наконец, вмешался в ее сердечные дела. Для нее его успехи означали непрерывное поражение. Теперь она начнет мстить, и он не преминет в этом убедиться. С подкупающей любезностью, к которой никто здесь не привык, взяла она отца под руку: дворецкий как раз появился на пороге и доложил, что кушать подано.
— А как ты себя чувствуешь, папочка? — спросила она.
— Превосходно! — воскликнул Туркхеймер и попытался придать эластичность своей походке. — Превосходно! Либлинг, у меня к вам важное дело.
Адельгейда молча ломала руки, она чувствовала, что никакими словами, никакими уловками не спасти Андреаса: он был обречен, он погибал у нее на глазах. Гохштеттен вел ее под руку. Они прошли мимо Либлинга, он поклонился. В задушевном взгляде его темных глаз Адельгейда прочла сочувствие, которого, казалось, ни от кого уже не могла ждать; она с благодарностью задержала на нем взор.
Он тут же подумал: «Неужели это возможно?»
Он еще раз поклонился с безоговорочной преданностью и поклялся в душе:
«Я выполню свой долг».
XV
Когда Андреас увидел, что кабинет его пуст, на него напало сомнение:
«Что, если я хватил через край?»
Исчезновение Адельгейды было похоже на немой протест. Но он сломит ее возмущение. Надо только выдержать характер. Однако посланная им резкая записка осталась без ответа, а когда он сам заявился на Гильдебрандштрассе, ему было сообщено, что господа в отъезде. На мгновение он словно окаменел. Затем опомнился; пожалуй, голос слуги звучал недостаточно почтительно? Правая рука Андреаса слегка дернулась, и вдруг он звонко ударил лакея по физиономии. Тот потер щеку. Андреас поглядел на его болезненно перекосившееся лицо; уж не тот ли это, что в свое время взял у него визитную карточку доктора Бединера с таким видом, словно он, Андреас, — проситель, ищущий места? У него несколько отлегло от сердца, и он отправился в обратный путь. Все кончалось пощечинами.
«Одну я получил у Клэр Пимбуш от питекантропа. Зато две закатил сам: этому болвану и девчонке Мацке. Можно считать себя удовлетворенным».
Он сам поразился своему хладнокровию.
«Я выше событий», — заметил он, растянувшись дома на оттоманке. Он решил позабыться сном и таким образом уйти от действительности, которую в данную минуту презирал; но тут ему доложили, что пришел господин Феликс Либлинг.
Сюртук поборника нравственности был торжественно застегнут на все пуговицы, холеная черная борода его блестела и дрожала. Он ласково посмотрел Андреасу в глаза и начал:
— Дело, приведшее меня к вам, мой дорогой юный друг, касается судьбы нескольких превосходных людей, в том числе и вашей.
— Минуточку! — воскликнул Андреас. На него пахнуло холодом, словно от чего-то страшного, что, казалось, притаилось где-то тут, в темном углу. Он сделал рукой движение, будто ловил в воздухе какой-то предмет, чтобы заслониться от рока. — У меня новое кюрасо! Не откажетесь от рюмочки?
— Собственно, не следовало бы, — сказал Либлинг. — Не в моих правилах пить в чужом доме. Но, чтобы доставить вам удовольствие, я отступлю от своих правил и попрошу у вас рюмочку.
Они выпили и сидели теперь друг против друга. Либлинг откинул голову, и Андреасу казалось, будто его взор устремлен на него с потолка или из еще более высоких сфер, так светло и проникновенно глядел он на молодого человека. Вдруг он воскликнул:
— Как радостно, как радостно улыбается вам жизнь, мой дорогой юный друг! Разрешите мне прибегнуть к сравнению?
— Будьте добры.
— Итак, я прибегну к сравнению. Не кажется ли вам, что вы на расчудесном острове. Всюду произрастают самые модные цветы, большие алые птицы плывут в облаках и поют самые популярные песни. Все благоухает флердоранжевой водой или ландышевым экстрактом, что вам больше по вкусу… Столы накрыты для самого изысканного общества, вас встречают улыбками знатные дамы, щедро одаренные любвеобильной природой. Но тут-то и начинается. Вдруг распространился какой-то подозрительный запах, и все отодвинулись от вас на метр, на два.
— Милостивый государь!
Андреас вскочил, но Либлинг успокаивающе протянул руку.
— Это же только сравнение. Кроме того, если вам угодно, подозрительный запах я готов взять обратно. Факт тот, что вы остаетесь в одиночестве. Символические существа, у которых из прожорливых пастей висят ярлыки с надписями: «Я голод» или «Я раскаяние», напирают на вас и теснят к самому краю высокой скалы над морем. Вы уже примирились с тем, что потонете, но тут к вам протягивается рука помощи и втаскивает вас в стоящую наготове лодку. Вот я и спрашиваю вас, как поступил бы тут всякий, как поступите вы? Не правда ли, вы последуете за спасителем? И если даже протянутая вам рука помощи укажет не столь благоприятный остров, как тот, что вы покинули, но все же такой, на котором можно сносно прожить, ну скажем, на триста марок в месяц, — я вас спрашиваю, неужто вы станете разводить фанаберию? Неужто станете брыкаться и перевернете лодку? Разумеется, нет. А теперь давайте поговорим серьезно!
Не успел молодой человек собраться с мыслями, как Либлинг подошел к нему вплотную.
— Рука помощи — это я, — сказал он беззвучно. Андреас смотрел на него потускневшим взором.
— Вы от Туркхеймера или от его жены? Довольно болтовни, говорите, что вам надобно.
Они опять сели, Андреас слушал, бледный и похолодевший, с таким лицом, будто это стоило ему величайшего напряжения.
— Вы только вспомните, — заговорил Либлинг, — что сделал для вас Туркхеймер и как отблагодарили его вы. Кем были вы до вчерашнего дня? Всеми уважаемым членом изысканного общества, популярнейшим драматургом в Берлине, я даже осмелюсь сказать — во всей Германии, баловнем и любимцем женщин и муз, окруженным грациями и весельем.
Андреас слегка покраснел. Либлинг глубоко вздохнул, он продолжал медленно и веско:
— И вместо благодарности вы соблазнили жену, единственную, любимую жену благодетеля, который из чистого человеколюбия создал вам такое общественное положение, вы внесли раздор в мирную семью, и по вашей вине дочь восстала на мать. И это еще что, — прибавил он поспешно, когда молодой человек сделал жест протеста. — Вы похитили у него отраду старости, порочными руками втащили в грязь святыню его последних дней.
— Уж не о девчонке ли Мацке вы говорите?
— Юноша, читали вы когда-нибудь в сердце старика? Такой большой человек, как Туркхеймер, мудрый и видавший виды, вдруг уверовал в чистоту юной девушки. Последняя иллюзия, разве это не трогательно? А теперь взгляните, на кого он похож. Он ведь на глазах тает. И кто нанес ему этот удар в спину? Вы!
Андреас опустил голову. Слова Либлинга дышали такой убедительной правдой, что молодой человек счел себя заодно виноватым и в туркхеймеровском диабете. Поборник нравственности увидел, что Андреас размяк, и взял его за руку.