Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 105)

— Очень оригинальна, — отозвался он.

— Вы какой-то мороженый! А я-то думала, кому я свою ванную покажу, тот сразу обалдеет.

Посредине большой, выложенной цветными изразцами комнаты находился бассейн. Он имел форму раковины, в розоватую глубину которой спускались три матово-белые мраморные ступеньки. По ту сторону золотой решетки, окружавшей бассейн, в простенках между окнами с цветными, как в соборе, стеклами, за светлыми вышитыми занавесками стояли длинные белые полированные столы, уставленные всевозможными туалетными принадлежностями из слоновой кости.

— Целая куча гребенок, — заметила девчонка Мацке. — А потом баночки, и щеточки, и пуховки, и чашки, и плошки, и коробочки, и кисточки, и пузырьки, и всякая всячина — я и назвать-то ее не умею. Сама Калинке не знает, а она уже давно к этому делу приставлена.

— Там, верно, духи? — спросил Андреас и указал на стеклянные полочки, на которых выстроились рядами хрустальные флаконы.

— Правильно, — ответила она. — И этой парфумерией у меня все тело пропахло. Сижу, плескаюсь в теплой воде, а Калинке так и прыскает на меня то из одного пузырька, то из другого. Я, как хочете, так и пахну — спереди так, а сзаду этак. Прямо сказать, шик.

— Да, — сказал он рассеянно.

Удушливая атмосфера жарко натопленной комнаты, насыщенная разнообразными ароматами, ударила ему в голову, лоб у него покраснел, от нарисованной Бьенэме сцены воображение разыгралось: он ощутил в себе дух предприимчивости.

— А теплынь-то тут какая, — заметила она. Высунув кончик языка, она пытливо глядела на него исподлобья своим порочным взглядом. — Ну, чего глаза вылупили?

Он вдруг обнял ее за талию, привлек к себе и потянулся губами к ее шее. Но она откинулась всем корпусом назад и высвободилась из его объятий, ударив его в живот точно таким же ударом, каким в свое время наградила Туркхеймера за его первые ухаживания.

— Не лапайте, а то в морду дам!

Он был ошеломлен.

— Но, флейлейн Бьенэме, я вовсе не то имел в виду. Ведь не думаете же вы…

— Нечего мне зубы заговаривать. Думали, можно ко мне без уважения. Да не выгорело, мой милый! — Она с важным видом прошлась по комнате, припудривая пуховкой лицо. И вдруг, словно невзначай, высыпала все содержимое коробки ему на лоб.

— Не помешает, — пояснила она, — маленечко поостыть надо.

И не успел он отряхнуть свой костюм, как она уже потащила его к двери.

— Ну, а теперь пошли ко мне в блудуар, только ведите себя как порядочный. Понимаете?

Ему показалось, что она уже смилостивилась, стала даже любезной, и потому он позволил себе вопрос:

— Стало быть, вы не хотите?

— Да я же ничего не говорю, — добродушно возразила она. — Глядеть — гляди, а рукам воли не давай. Вот какое дело. А нам обоим еще придется поближе познакомиться и узнать друг друга как следует.

Он с удовлетворением решил, что его ухаживания приняты благосклонно.

— Здесь в самом деле уютно, — сказал он, поддавшись настроению комнаты, где матовые стекла ламп струили приятный ровный свет. Окна тут тоже были высокие, с маленькими, оправленными в свинец стеклышками. На пушистом красном ковре вокруг отделанных бронзой столиков были расставлены удобные плюшевые кресла с пестрой ручной вышивкой квадратами. С серебристых штофных обоев самодовольно и благодушно улыбался портрет Туркхеймера во весь рост.

Когда они удобно уселись друг против друга на низких диванчиках, Бьенэме произнесла:

— Да, да…

Он вопросительно посмотрел на нее. Она повторила:

— Да, да! Это уже как кому на роду написано. Такой талант от бога.

— Вы о ком? — спросил он, зардевшись от удовольствия: стало быть, он все же внушает ей уважение.

— У вашего приятеля, с кем вы по Кениггрецерштрассе шли, верно, очень большой талант. Бросьте, бросьте! — быстро крикнула она, когда он, крайне раздосадованный, попробовал возразить. — Вы само собой очень шикарный молодой человек и с личности симпатичный, но чтобы ваш приятель неважный сочинитель, так я вам скажу: заткнитесь, мой милый. С вас не это спрашивают.

— А с вас что? — ответил он, уязвленный.

Она с светским видом остановила его.

— Пожалуйста, без намеков. Тут меня не проведешь, будьте спокойны, я талант за версту вижу. Уж по тому, какой на нем узкий черный сюртук. Из себя щуплый такой, а обхождение самое благородное, будто вам, обезьянам напомаженным, говорит: я вам всем нос утру. — Она понизила голос. — Я так понимаю, что он от благородных родителев.

— Вы правда так думаете?

— Я это не зря говорю. У него ну точка в точку одно лицо с красавчиком принцем, что я раньше знала: весь в голубом атласе ходил, а рукава буфами и трико полосатое, белое с голубым. Красивше мужчины я не видела, и никогда, никогда мне его не забыть.

Андреас разглядывал ее. Неужели это та самая девчонка Мацке, что прыгала через электрический провод, как через веревочку, что танцевала под его польку и обсыпала его всего рисовой пудрой? Она грезила с открытыми, затуманенными глазами, и по лицу ее блуждала глуповатая улыбка.

— Где же вы с ним познакомились? — осведомился он.

— В детстве, я была еще сопливой девчонкой, и, когда мать по стиркам ходила, она меня с собой брала. Вот раз в прачечной у одного генерала я его и нашла. Он был нарисован на старой коробке из-под духовитого мыла, она там в помылках плавала. И я, дура-девчонка, до смерти втюрилась в красавчика принца и захотела его взять, да другая девчонка — зараза такая — Бертой звали, отняла. Вот и сейчас еще злоба у меня на нее.

Она, казалось, погрузилась в воспоминания. Он попробовал отвлечь ее.

— И ваш принц с коробки из-под мыла похож на моего тогдашнего спутника?

— Я же вам говорю. Как два сапога. Только рукавов буфами да голубого с белым трико вашему приятелю не хватает.

— Во всяком случае, сказочному принцу все это по штату полагается.

— Вот видите! Так мне и пришла в голову знаменитая идея: хочу я здесь, в моей вилле «Бьенэме», устроить маскарад и пригласить туркхеймеровскую компанию и всю прочую музыку. Пусть полюбуются на моего принца, какой он красавчик. Что вы на это скажете?

— Поразительно!

— А на идею на эту вы меня навели, потому как вы мне в парадной моей гостиной сыграли. Ай да танцевальный зал, хорош, подумала я. Здесь нам надо с ним полечку сплясать. Есть же счастье на свете!

Она вдруг очутилась рядом с ним на диване и прижалась к нему всем телом.

— Ну, нечего дуться, — попросила она, — скажите мне, как его зовут и где он живет?

— Не знаю.

— Я вам тоже чего-нибудь подарю.

— Как Калинке?

— Нет, получше.

— Право, не знаю.

Она вздохнула.

— Ну, так оно и есть. Уж, конечно, никто не знает, кто он. Это тайна по случаю благородных родителев. Как подумаю об этом, так совсем другой делаюсь.

Быстро приняв решение, она подбежала к письменному столу, раскрыла тисненый кожаный бювар и вернулась с листочком бумаги.

— Я уже приготовила к нему письмецо, передайте, когда в другой раз встретите.

— Охотно, — сказал он с холодной яростью.

— Я так и знала. Вы человек любезный. А теперь прочитайте, что я тут понаписала. Понимаете, может не все правильно; а то что он обо мне подумает, если тут ошибки?

— Понимаю.

— Погодите, я вам электричество зажгу, здесь больно темно.

Она пододвинула стол с лампой поближе к нему и, преисполнясь усердия, поправила у него за спиной подушки. Он мельком пробежал старательно обдуманные строчки, раздраженно покусывая усы. Так вот зачем будоражила она ему кровь пышностью своей опочивальни, вот зачем позволила сунуть нос к себе в гардероб и в ванную! Он должен был, порабощенный любовью, разносить ее нежные послания. Но она недооценила его. Если он не побоялся соперничества с Туркхеймером, то уж такого пассивного, живущего исключительно духовной жизнью человека, как Кёпф, он сумеет убрать со своего пути. «Хитрая бестия, — подумал он, — никогда тебе не лежать в объятиях твоего сказочного принца. А что, если?..» У него в голове начал складываться дьявольский план, меж тем как в сознание проникали отдельные фразы из письма девчонки Мацке.

«… и у вас, без сомнения, благородное и возвышенное сердце, что даже очень мне приятно.»

Вы сумели, милостивый государь, в такой короткий срок завоевать мою любовь, потому как вы, конечно, благородных родителев, хоть сами не знаете. Это часто бывает и еще раскроется.

Я тоже, как и вы, была бедная и благородная и теперь в богатстве ничуть не возгордилась.

Андреас подумал, что здесь все налицо: и сентиментальность уличной девчонки и грубая фантазия бульварных романов. Стоило ей, откинувшись на подушки, прокатиться в собственном ландо с кучером, догом, отцом и лакеем, как она уже трогательно влюбилась в первый попавшийся поношенный сюртук… и, недолго думая, превратила его в голубой атлас.

Бьенэме продолжала взывать к своему идеалу:

«Когда вы видите, как мы прохлаждаемся, разъезжая на резиновых шинах, вы, конечно, восклицаете: «Вот где жизнь, вот где наслаждение!» Так каждый вечер говорил переписчик, что снимал у нас комнату, еще когда мамаша была жива, а он возвращался из трактира и видел, как господа гуляют с девицами по Фридрихштрассе. Так что прошу у вас моего извинения и не хочу ставить вас на одну доску с тем пьяницей. Просто хочу показать, что хоть живем и наслаждаемся, а к бедным со всем своим расположением и преисполненная христианских чувств, хоть я и не святоша, как иные прочие, и презираю попов, и неверующая, чтоб…»