Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 104)

— Ничего подобного я вообще не видывал, — произнес он, наконец, в невольном восхищении.

Она облегченно вздохнула.

— Верно? Ну, теперь определенно вы меня уважать будете… Ангелочков там, наверху, видали?

Овальный потолок был густо населен розовыми телами, которые плыли по чистой лазури среди цветочных гирлянд или же качались в больших блестящих раковинах, нежно прижавшись друг к другу. В искусных ракурсах являли они взору то плечо, то бедра, из сплетшихся рук и ног выступали пышные ляжки. Пряди волос, неизвестно какой голове принадлежащие, золотыми стягами развевались в воздухе.

— Как подумаешь, труда-то что положено, — заметила. девчонка Мацке с явным почтением.

Андреас снова заговорил о впечатлении от всей комнаты в целом.

— И как гармонично подобраны красные тона! Вы все это сами придумали, фрейлейн Бьенэме?

— Тоже сказали! Будто не знаете, что я в таких вещах ни бэ ни мэ. Нет, мне все это обстряпал один дяденька, Либлингом зовут, душа человек.

— Мы с ним большие приятели.

— Ну, стало быть, знаете, какой он с личности в своем длинном черном лапсердаке. Вот только мне мораль читает, всю голову задурил. Зато денег не жалеет, да и не к чему — деньги-то не его.

— Я знал, что у моего приятеля Либлинга изысканный вкус.

С видом знатока, заложив руки за спину, оглядывал Андреас обстановку. Темно-красные штофные обои обрамляли высокие зеркала, из которых, словно хрустальные руки, протягивались бра. А в промежутках пять окон струили шелковые складки своих малиновых драпри. Рояль Эрара^{35}, стоявший посреди комнаты, был покрыт шалью цвета павлиньего пера, вышитой яркими букетами. Танцующие фигуры на большой резной чаше слоновой кости с улыбкой склонялись над своим бледно-желтым отражением в зеркальной поверхности черного стола. Мебели было немного, несколько золоченых диванчиков и стульчиков стояло по стенам и перед камином, доска которого опиралась на головы белых мраморных юношей. На камине выпячивали живот восточные вазы перегородчатой эмали, а над ними в светлых рамах висели две картины испанской школы: сцена в церкви, где в сиянии свечей и облаках ладана мелькали белые вуали и черные глаза, флердоранж, мозаика, ризы, миртовые венки; и женщина, играющая на гитаре, чрезвычайно реально изображенная: на ее платье из прозрачной ткани можно было различить каждую ниточку.

— А яркие-то какие, красота! — серьезно заметила девчонка Мацке, стоявшая перед ним, засунув палец в рот.

Андреас показал на пустой промежуток между двумя картинами.

— Тут, верно, чего-то не хватает?

Она кивнула головой.

— Здесь будет самый шик.

— Что же это такое?

— Нипочем не догадаетесь. Я всегда о такой мечтала, когда еще сопливой девчонкой была и конфирмировалась.

Она тихонько вздохнула и покачала головой. Он постарался развеселить ее.

— Вы когда-нибудь музицируете, фрейлейн Бьенэме?

— Полно вам надо мной надсмехаться!

Одним прыжком очутилась она у рояля, подняла деку и хватила по струнам так, что загудело, потом ударила по клавишам и одним пальцем подобрала шесть нот германского гимна.

— И все, — заметила она. — А ведь выходит! Ну-ка, теперь вы покажите свою образованность и чему вы у господ научились. Ведь вы дольше моего возле них третесь.

Андреас покраснел. И сейчас же яростно набросился на клавиатуру. Он старался отыскать в памяти какую-нибудь мелодию, но припомнил только одну польку и забарабанил, извлекая из инструмента такие неистовые звуки, что стекла дребезжали, а подсвечники звенели стеклянным звоном. Складки шелковых портьер зашуршали и зашелестели, какая-то дверь распахнулась, а девчонку Мацке как вихрем подхватило. Она закружилась, зажмурив глаза, открыв рот, подняв руки и запрокинув голову, словно охваченная внезапным неистовством менады; рыжие волосы хлестали по белому, как мел, лицу, шлейф капота развевался вокруг, словно перья громадной голубой птицы, то взмывая вверх, то снова опадая. Налетев с размаху на стол, так что чаша слоновой кости свалилась с подставки, владелица виллы «Бьенэме» очнулась от экстаза. Она остановилась, прижала руку к сердцу и, тяжело дыша, все еще не приходя в себя, прошептала с блаженной улыбкой:

— Ну и музыка! Прямо за душу хватает! — Отдышавшись, она добавила: — А теперь держитесь!

Через столовую, где на темных панелях и на полках резного буфета мерцали белым светом парадные серебряные сервизы, и через гостиную с дубовыми колоннами, мебелью янтарного бархата и с цветущими померанцевыми деревьями у окон они вышли на лестницу. Там им поклонился лакей. Бьенэме кивнула ему.

— Это мой лакей Фридрих, — сказала она. — Правда, красивый мужчина? Я даже побаиваюсь за себя. Да только Антон (я вам его тоже покажу) еще красивше. Антон — мой кучер. Вы здесь уже прибрались? — спросила она лакея, напуская на себя строгость. Но тут же снова обратилась к Андреасу: — Фридрих стирает пыль с этого старья, у него до черта ловкие руки, мыльный пузырь возьмет — и тот не лопнет. Я-то уж сама ни до чего до этого не касаюсь, упаси бог.

И она указала на изящную бронзу, на мейсенские и севрские статуэтки^{36}, которые стояли на металлических столиках с мозаичным кожаным верхом вдоль всего обитого темно-красной материей коридора.

Остановившись на пороге спальни, она сказала:

— А теперь валяйте прямо в рай!

Но Андреас попятился: перед ним выросла какая-то фигура, — гладкая, упитанная матрона с напомаженными черными волосами над набеленным лбом; руки, грудь и живот были сплошь покрыты блестящими дутыми бусами. Она вежливо поклонилась, а девчонка Мацке пояснила:

— Эта дама — фрау Калинке, моя экономка и компаньонка, понимаете? Фрау Калинке, а вот это друг и приятель Туркхеймера. Мой покровитель прислал его сюда, чтоб он полюбовался на мою виллу «Бьенэме».

Почтенная женщина ответила:

— Ну, ну, деточка, зря вы мне очки втираете. Я знаю, что такое молодость и как у молодежи говорит сердечко.

Она немножко повздыхала, плутовато погрозила пальцем, унизанным кольцами, и услужливо удалилась, деликатно позвякивая бусами.

— Она женщина не плохая, Калинке, — сказала Бьенэме, — надо ей чего-нибудь подарить за то, что она добрая. А Туркхеймер тоже хорош: приставил ко мне в няньки Калинке. Теперь ему две вместо одной нос натягивают, только и всего. А говорят еще, — он пройдоха. Куда там, дурак он — и больше ничего.

«Удивительно, — подумал Андреас. — Для такой, как она, все очень просто. Великий человек в ее глазах дурак. Она никого из нас не уважает».

Эта мысль испортила ему настроение. Он сказал весьма прохладно:

— У вас здесь уютно.

— Правда? Приятное помещеньице для спальни.

По голубому шелку, которым была затянута комната, словно огромные насекомые в летнем небе, были разбросаны черные рамы картин. Зеркало на высокой подставке черного дерева возвышалось прямо посреди золототканого ковра. На камине из него antico стояла бронзовая группа борцов.

Постель под балдахином между массивными витыми колоннами была чуть приоткрыта. В голубых шелковых складках виднелось что-то белое, кусочек простыни, казалось хранившей еще легкий отпечаток тела, которое незадолго перед тем она обнимала. Но монументальная роскошь порождала холод, исключавший всякий сердечный трепет. Уверенным шагом, не обращая внимания на лукаво прищурившуюся спутницу, прошел молодой человек через комнату.

В соседней комнате царил зеленоватый полумрак. С потолка спускался хрустальный шар, светло-серые, с золотым багетом стены не были прорезаны ни единым окном. Они образовывали восьмиугольник, грани которого раздвинулись под рукой хозяйки. Андреас вздрогнул при виде ее туалетов. Хотя он и приобрел права гражданства в Земле обетованной, все же до сих пор еще ни одна из ее обитательниц не открывала перед ним дверцы своего гардероба. И он ощутил мучительную прелесть этой роскоши при мысли о той беззаботности, с какой любая из этих женщин, возможно даже уродливая, носила на себе состояние, которое могло прокормить целую семью.

Андреас провел кончиком пальца по атласной юбке, скользнул ладонью по бархатному рукаву и с любопытством пощупал кружевной лиф. Он недоумевал, как все это могло быть изготовлено так быстро! Возможно, что это туалеты Лицци Лаффе; уж не приказал ли Туркхеймер ушить их наполовину для девчонки Мацке? Она отодвинула последнюю створку.

— Вот эти тряпки я одеваю, когда мой покровитель приходит ко мне кофию попить, а я перед ним плясать должна. Не верите? — прибавила она. — Ах, простому человеку и в голову не придет, какие вредные эти старикашки.

Он боялся прикоснуться к необычным платьям, похожим на туники. Лифом служил узкий поясок, а от него шло множество прямых полосок, при малейшем движении воздуха развевавшихся, как паутина. Блеклые тона материи, усеянной золотыми и серебряными крапинками, пленили его. Он невольно представил себе, как Туркхеймер, ухмыляясь, любуется белым существом, сладострастно изгибающимся в вихре ярких ленточек и рыжих волос. Ему стало как-то душно. Из шкафов со всех сторон надвигался на него волнующий аромат женственности, казалось притаившейся в этих рассчитанных на соблазн покровах. За его спиной хихикала девчонка Мацке. Когда он отошел, хладнокровие его было несколько поколеблено.

— А вот здесь я занимаюсь туалетом, — пояснила Бьенэме. — Как вам нравится моя ванная?