Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 107)

С тех пор как с его помощью было в корне пресечено сердечное влечение Асты, столь опасное для Лицци, он питал бескорыстную симпатию к бывшей туркхеймеровской даме сердца.

— Хорошо, что благодаря Ржесинскому она не совсем утрачена для нас, — заметил он. — Я не мыслю себе Земли обетованной без нее.

— Вы, сударыня, царица бала, — произнес он, когда она провальсировала мимо, чуть не задев его за плечо.

В знак признательности она замахнулась на него веером.

Но мужчины, вытянув шеи, плотным кольцом обступили хозяйку дома. Не будучи в состоянии сдвинуться с места, она занимала поклонников вакхическими изгибами торса.

— Ну чем не жизнь! — воскликнула она. — Ни в чем тебе отказу нету; чего хочешь, того и требуй. Все предоставим, со дна моря достанем. Вот на ту пеструю картиночку посмотрите, вон там позади над камином. Чем не хороша?

Все обернулись. Чуть пониже прекрасных полотен Бенлиуре и Вильегаса, на почетном месте между ними, в массивной позолоченной раме висела дешевая олеография, сентиментальное изображение мещанского семейного счастья. Растроганная Бьенэме пояснила:

— Вот эта самая картиночка, по которой я обмирала, когда еще девчонкой была и конфирмировалась. Так мне ее захотелось, пусть ей пять пфеннигов цена. Мой высокий покровитель все вверх дном поставил, а господин Либлинг только на извозчиков пятьдесят марок просадил, а картиночку раздобыл. Вот как! Сами видите — достали.

Дидерих Клемпнер, как раз пожимавший Андреасу руку, заметил:

— Подумать только, мы до такой степени теряем голову из-за наших скотских инстинктов, что сразу позабываем, как вопиюще смешны эти женщины. Но, увидите, я им еще покажу!

С тех пор как Клемпнер только через Ржесинского поддерживал слабую связь с Землей обетованной, он вопреки своей благонамеренной внешности все решительнее высказывал демагогические взгляды. Андреас боялся знакомством с ним повредить своей репутации и отошел от коллеги. Однако громкая болтовня девчонки Мацке и на него произвела тягостное впечатление. Он подозревал, что и он сам и его сказочное великолепие пробуждают в душе преуспевшей уличной девчонки те же представления, что и сентиментальная мазня на стене. Возможно, и семейное счастье и принц ведут свое происхождение из одной и той же прачечной. Как это унизительно! Должно быть, вместе с девчонкой Мацке перебралось сюда с задворков много затхлых воспоминаний, и теперь они жалкими привидениями бродят по парадным покоям.

Его недовольство постепенно распространилось на все общество. Ласточка, возвещающая лето, была далеко не самой поэтической выдумкой здешних дам. Кухарка в розовом шелковом туалете с глубоким вырезом и короткими рукавами, в кружевном фартучке и тюлевом чепчике, покачивая в такт бедрами, гремела деревянными ложками, сковородками и терками, которые вместе с развевающимися лентами болтались у нее на поясе и на подоле. Сатанелла в огненном платьице с желтыми шелковыми языками пламени скакала, как озорной чертенок. Она упорно теряла красный башмачок и опаляла безумца, который приносил его, профессионально кокетливым взглядом. Шапочка на ней пылала, а сама она потрясала трезубцем. Зато прелестные дети весны, на голове у которых красовался увеличенный анютин глазок или гигантский шиповник, скромно и чинно прохаживались среди гостей; у Швейцарки, красная юбка которой едва доходила до колен, задираясь при каждом шаге, черный корсаж весь сиял пестрыми блестками, огромные банты на затылке и лакированных туфлях были приколоты бриллиантовыми пряжками. Бархатный костюм итальянской крестьянки, приблизительно из той местности, где мрут от постоянного недоедания и лихорадки, тоже был весь усыпан драгоценными камнями. Коренастая блондинка украсила свое белое атласное платье черной вышивкой, изображавшей нотную систему. Линейки и нотные значки были разбросаны без всякой связи, основной же мотив узора составляли скрипичные ключи. На голове возвышалось искусное сооружение из нотной бумаги. Как только оркестр начинал играть новый танец, она останавливалась и с мечтательной улыбкой поднимала дирижерскую палочку. Андреас без труда признал в этой даме Музыку, облекшуюся плотью. Зато он никак не мог разгадать смысла другой, сходной фигуры, одежда которой была усеяна вместо нот заглавными и строчными буквами вперемешку. Со спины, шелестя, ниспадал тяжелый трен, на котором болтались раскрытые книжные обложки. Плечи и голову украшал убор того же типа. «Может быть, она должна изображать германское просвещение?» — подумал Андреас, но, заметив его недоумение, маска тут же пояснила:

— Я — книжный червь.

— Ах, мне следовало бы самому догадаться. И здесь тоже книги? — спросил он, собираясь освидетельствовать содержимое ее корсажа, показавшегося ему слишком объемистым. Но она обиделась.

— Нечего сказать, хорош мальчик! Сказочные принцы, верно, воображают, будто мы, простые смертные, и держать себя не умеем.

И она отошла, явно не в духе…

«Мне сегодня не везет, — подумал он. — Фортунато — имя неудачное».

Несколько женских масок, приветливо с ним заговоривших, он отпугнул холодной насмешливостью. Андреас никак не мог решить, кто глупее: порядочные женщины, которых он встречал в туркхеймеровской гостиной, или же те создания, что резвились тут. Пожалуй, пальму первенства следовало отдать здесь присутствующим. Они бесились с нарочитой развязностью, с щедростью отчаяния выставляли напоказ все свои прелести и визжали как оголтелые, но стоило драконьему крылу Сатанеллы измять кому-либо страусовое перо или чьей-нибудь неловкой руке оборвать развевающиеся шелковые тряпки, как шаловливые физиономии невольно стягивались в привычные для них злые, старческие и жадные гримасы.

Мужчины представляли собой зрелище столь же безотрадное. Они решили, будто домино обязывает их вести себя не так, как обычно, но только не знали — как. Они выкидывали причудливые антраша и позволяли себе двусмысленные жесты, но сейчас же, растерянно улыбаясь, извинялись за свои выходки. Они подавляли скучающий зевок и подзадоривали друг друга кличем: «Вот где жизнь, вот где наслаждение!» — сопровождая его глубоким вздохом, как тот пьянчужка переписчик, который благодаря девчонке Мацке завоевал право духовного гражданства в Земле обетованной.

«Их веселье раздирает душу! — думал Андреас. — Да и может ли быть иначе? Настоящего-то карнавала они никогда не видели».

И он упивался сознанием, что вкусил от старой и радостной культуры своей родины, где любой крестьянин — аристократ по сравнению с этими раззолоченными бродягами с непросвещенного Востока. Но раздумье его было прервано чьим-то прикосновением, точно около него терся жулик. Он обернулся: то была хозяйка. Молча и внимательно принюхивалась она к его костюму. Пойманная на месте преступления, она заявила:

— Извините, мне бы только докопаться, тем ли пахнет. На вид все как есть, а вот чем пахнет, не пойму.

— А чем же должно пахнуть?

— Ну, да коробкой из-под мыла, сами знаете, той самой, где был нарисован мой идеал. Она такая духовитая была, и провалиться мне, если вы не так пахнете…

Андреас решил про себя, что чары воспоминаний начинают действовать на Бьенэме. С мужественной грацией оперся он правой рукой на стройное бедро, левую положил на эфес шпаги и так гордо выпятил грудь, что кафтан затрещал по всем швам.

— Значит, я все-таки довольно близок к вашему идеалу, — сказал он.

Она пожирала его глазами, побледневшая, серьезная, заметно робея.

— А то нет? — мечтательно ответила она.

— Почему же вы только что вели себя со мной так невежливо?

— Вы еще сердитесь? Вот ведь дело какое, дерзкая я на язык, это у нас в роду. Сколько нас Мацке ни на есть, все мы такие, понимаете? Но чтобы зло помнить — упаси бог! Вы и вправду мужчина красивый и благородный.

— Вот видите!

— Ничего не скажешь, изо всех, что околачиваются здесь у меня на вилле «Бьенэме», уж конечно, вы всех красивше.

— Ну, так тем более. — Он равнодушно отвернулся. — Где же Туркхеймер? — спросил он.

— Загляните-ка за шелковые ширмы с пестрыми картинками, вон те, что перед камином. Верно, там торчит. Он сегодня не в духе. Да и где ему, такому старикашке!

Низенький экран, казалось, отгородил Туркхеймера от всех житейских радостей. Голубой шелковый кафтан на нем блестел, широкие атласные шаровары вишневого цвета ниспадали складками на зеленые туфли с загнутыми носами. Живот был стянут пурпуровым шарфом, на голове в кровавом сиянии рубинового полумесяца покачивалась белая чалма. Но, утомленный собственным блеском, он смежил набухшие веки, нижняя губа отвисла до самого подбородка, рыжеватые бакенбарды безвольно распластались на груди, расшитой золотыми и серебряными узорами и озаренной бриллиантовым орденом Солнца республики Пуэрто-Стервенца. На широких ножнах его огромного ятагана искрились все сокровища сказочного царства, но на портупее покоилась дряблая рука. Султан примостился на кушетке, уныло прислушиваясь к собственным немощам.

— Ну, как я могу поживать? — ответил он на настоятельные расспросы Андреаса. — Неважно, очень неважно. Вот спросите Клумпаша. Клумпаш, послушайте!

Светски выдрессированный врач поспешил к нему. Туркхеймер спросил:

— Все столько же?

— Сорок грамм, господин генеральный консул. Туркхеймер призадумался.