Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 109)

— Воображает, будто каждый болван может лезть ко мне с глупыми надсмешками. Погодите, вот доберусь до вашей масленой рожи! Кто меня заденет, моментально вылетит из моей виллы «Бьенэме». Здесь все мое, мне здесь указывать некому, могу каждому на голову сесть, так что только крякнет. А что, не так?

Все поспешили согласиться, и она постепенно утихомирилась.

— Девчонка, а ого-го какая! — заметил Кафлиш, не оправившись еще от потрясения.

Несмотря на такие инциденты, праздничное веселье не захватило общества. Душевная подавленность Туркхеймера гнетом лежала на всех. Только Пимбуш с Гохштеттеном оживленно беседовали за спиной у Музыки, все время набивавшей себе рот паштетом из гусиной печенки. Сходная супружеская доля сблизила их, они поддерживали и утешали друг друга. Кошелек водочного заводчика всегда был широко раскрыт для барона, который из-за своей сестры получал от Асты только на карманные расходы. Зато Пимбуш предлагал обычно вдвое больше, чем тому требовалось. Он питал безумную надежду попасть благодаря дружбе с Гохштеттеном в архиаристократический жокей-клуб. Орден, обусловленный отцом Асты в брачном контракте, заставлял себя ждать, и Туркхеймер дулся на Гохштеттена. Но Пимбуш продолжал любить своего друга, как прекрасную мечту, в которую хочется верить.

Временами слышалось только сдержанное хихиканье, которое шло, казалось, откуда-то из-под стола, да непрерывное размеренное чавканье господина Иекузера. Владелец «Ночного курьера» не был курильщиком, но зато был большим любителем покушать. Среди вялого молчания кто-то простонал:

— Кельнер, рюмку живительной влаги!

Но этот крик отчаяния замер, казалось — будто его заглушили, поглотили тяжелые складки живописных костюмов, окаймлявших стол. Эти праздничные одеяния, широкие и роскошные, должны были бы облекать брызжущих весельем победителей с сильными и ловкими телодвижениями, возбужденных сиянием свечей, серебра и хрусталя, запахом яств, чувственным дыханием цветов, победителей, вступающих в единоборство с женщинами и вином, — тогда только эти одежды раскинулись бы и засверкали во всем своем великолепии. А здесь они обмякли на вялых и истомленных несколькими часами вымученного веселья телах, они обвисли на грудях, которые не ликовали, а предусмотрительно берегли дыхание, они захирели на желудках, которые боязливо соблюдали диету, и краски их померкли под тусклыми взглядами переутомленных глаз.

Насытившись, Андреас начал принимать позы, одна другой обольстительнее; действие их на девчонку Мацке превзошло все его ожидания. Она широко открыла глаза, когда он, взмахнув длинными ресницами, повернулся к ней профилем, обрамленным золотистыми кудрями. Он положил руку на спинку стула, так что кружевная манжета опустилась ему на пальцы, он мечтательно склонил чело, на которое упали волосы, — и Бьенэме вздохнула. Но вдруг он встрепенулся, прижал к груди кулак, нахмурил лоб, с гордым и воинственным видом поджидая неизвестного соперника. Тогда она сложила руки, и он услышал ее прерывистый шепот:

— Ну и красота! Такого и в театре не увидишь!

Никто не обращал внимания на счастливцев; Капеллер как раз излагал захватывающую повесть о своем дебюте в Иноврацлаве двадцать лет тому назад. Оказалось, что уже в те отдаленные времена он знавал Лицци Лаффе.

— Чудесная пора юности, — сказал он, слегка умилившись.

Она засмеялась довольно кисло.

— Ах, да. Tempi peccavi.

Либлинг поправил:

— Pater passati [35].

— Точно я без вас не знаю! — воскликнула она.

— Ну само собой. Это так только, лишь бы что-нибудь сказать, — уверял он в свое оправдание. — Маленькое недоразумение, сударыня.

Но на лице у актрисы под пудрой выступили большие красные пятна. Она тяжело дышала.

— А вы не юлите! — произнесла она с подчеркнутым презрением; и, встав с места, под руку с молчаливым и неизменно любезным Ржесинским, шуршащая и торжественная, покинула зал.

— Утешьтесь, Либлинг, — сказал Кафлиш. — Вы тут ни при чем. Добрейшая Лицци слишком затянулась, терпеть дольше стало невмоготу. Вот она и обеспечила себе приличный уход со сцены. А что еще нужно актрисе?

Многие гости воспользовались случаем и начали прощаться, Туркхеймер заявил, что давно пора на боковую, и, кряхтя, поднялся. В девчонке Мацке жизнь сейчас же забила ключом.

— Процентщик отправляется на боковую! — крикнула она. — Ну, теперь держись, у Мацке все вверх дном пойдет. Ура!

Покашливая и жеманясь, фрау Калинке, по ее приказанию, стащила с нее через ноги футляр, покрытый чешуей, и, как только Бьенэме почувствовала себя на свободе, она принялась с громким визгом скакать вокруг своего удаляющегося на покой покровителя. Ее красная шелковая нижняя юбка, взметнувшись, словно от вихря, взлетела до самых бедер. Она протягивала к Туркхеймеру обнаженные руки, но ему не удавалось коснуться их. Вдруг, чуть не смазав его по лицу своей пламенеющей всклокоченной шевелюрой, она состроила ему ужасную гримасу и, раньше чем он успел опомниться, в шутку раза три-четыре сильно хлопнула его по животу. Он, кисло усмехнувшись, кивнул ей на прощанье с тоскливым сожалением во взгляде. Мелкими шажками, в сопровождении скачущего красного бесенка, добрался он до двери. Там он еще раз обернулся и сказал унылым и полным отречения голосом:

— Вот где жизнь, вот где наслаждение!

Оставшиеся переглянулсь, как бы ожидая, что теперь весь тон изменится. Из соседней комнаты через балконную дверь струился тусклый белесый рассвет, в котором пламя свечей казалось желтым, а лица гостей бледными. От сознания, что они провели всю ночь в танцах и за столом, гости вдруг почувствовали безумное веселье. Дидерих Клемпнер заорал:

— Разве мы рождены не для роскоши!

Оказывается, все они были твердо в этом убеждены. Постепенно накапливающийся хмель, до сих пор сдерживаемый угрюмой скукой, теперь сразу прорвался наружу. Кто считал, что не выполнил программы, спешно наверстывал упущенное. Душницкий без особой в том нужды проглотил полный стакан коньяку. Девчонка Мацке, которая и без того была пьяна, схватила графин с надписью «малага» на серебряной табличке и стала пить прямо из горлышка. Кафлиш терзал струны своей мандолины и кричал петухом. Зюс попробовал стать на голову на стуле, но Швейцарка крикнула:

— Нечего ногами дрыгать, старая рухлядь! — и, как он ни брыкался, столкнула его со стула.

С упрямством пьяного Зюс снова разбежался, но она с тою же бессмысленной жестокостью воспрепятствовала его удовольствию, и тогда он, обессилев и потеряв всякую надежду, громко всхлипывая, повалился на пол.

Верда Бирац во весь голос звала Антона, здешнего кучера, но хозяйка дома, недолго думая, вцепилась всей пятерней ей в волосы.

— Пришелся тебе по вкусу, старая дура! Да ты для такого красавца мужчины рылом не вышла.

Либлингу с трудом удалось разнять дам. Но и сам поборник нравственности позволил себе, правда мимолетное, отклонение от общепринятых норм. Он сунул свою высокую шапку кудесника, испещренную магическими письменами, в горящий канделябр и подбросил ее к потолку. Кто-то поймал ее на лету, и все принялись перебрасываться пылающим факелом, нимало не помышляя об опасности пожара.

Сатанелла и Кухарка вместе с Кафлишем и адвокатом Гольдхерцем пустились в пляс, весьма далекий от добрых нравов. Но хотя все галдели наперебой и слонялись в обнимку по комнате, вопя без памяти, все же казалось, будто всякий живет своей обособленной, бесконечно одинокой жизнью. На бледных потных лицах с остекленевшими глазами и широко открытым ртом застыло выражение погруженного в себя, одержимого навязчивой идеей маниака.

Зюс, окруженный женщинами, вопившими, как павы, молча срыгивал часть съеденного на красный плюшевый ковер. Музыка, одолев паштет, боролась с сильным приступом удушья. Ей распустили корсет и вылили за корсаж бутылку шампанского. При виде этого Бьенэме, пораженная в самое сердце, перевесилась через спинку стула, закрыла лицо руками и принялась жалобно стонать:

— Ох, не чует мать в гробу на Хейнерсдорферштрасском кладбище, что я молодость свою с престарелым тираном загубила!

Мужчины в восторге подхватили:

— Престарелый тиран, ура, ура, ура!

Бьенэме вскочила.

— Как тут не лопнуть с досады! Ну, да с меня хватит, теперь держись, я отдамся…

— Пьянству? — предположил Клемпнер.

— Пороку? — спросил Гольдхерц.

— Нечестию? — осведомился Либлинг.

— Нет, безумству страсти! — крикнула она и, открыв объятия, откинулась, словно в экстазе, и устремила на сказочного принца молящий, исполненный нежности взгляд. Но, по его мнению, момент еще не настал. Он отстранился от нее эластичным движением, демонстрируя ей игру мускулов на своих ляжках, обтянутых бледно-голубым трико.

Не обращая внимания на все эти мелочи, Капеллер взобрался на стол и там среди облетевших цветов, хлебных корок, окурков и остатков вина начал декламировать пролог, которым собирался открыть «Немецкий национальный балет», но выступление его продолжалось недолго; громко вопя от боли, соскочил он на пол: Ласточка сильно ткнула его в икру своим длинным клювом.

И только Душницкий спокойно сидел на месте. Но вот тонкая улыбка осветила его черты, ему пришла блестящая мысль. Он взял в правую руку матово-белую фарфоровую тарелку с монограммой Б. М. и золотым ободком, минутку покачал ее на руке и хорошо обдуманным движением, грациозным и сильным, запустил ею в потолок. За первой тарелкой последовала вторая, и вскоре с ловкостью, которая приобретается практикой, Душницкий отправил той же дорогой целую дюжину. С сигаретой в зубах, скользя вокруг самодовольным взглядом своих миндалевидных бархатных глаз, он уверенно и без помехи продолжал это занятие.