Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 110)
Бьенэме долгое время, не понимая в чем дело, смотрела на него. Наконец она крикнула:
— Ай, да этак он всю мою посуду переколотит! Вы что, не знаете, сколько за все это, за новое, заплачено?
Заливаясь слезами, она упала на грудь к Андреасу, да так там и осталась. А ее гости, подняв высоко над головой оба указательных пальца, свистя, визжа и горланя во всю глотку, плясали вокруг Душницкого в вихре развевающихся шлейфов и фалд. Они толкали друг друга под град черепков, сыпавшихся с потолка. Кого задевал обломок бывшего сервиза девчонки Мацке, тот падал на пол под непрерывный пронзительный визг окружающих и дрыгал ногами.
Клемпнер и Либлинг, оба — натуры с повышенным чувством человеческого достоинства, случайно взглянули друг на друга и опустили глаза. Либлинг, который в припадке неожиданной мальчишеской веселости нацелился было на пролетавшее мимо блюдо и уже поднял руку, теперь опустил ее, с сожалением пожал плечами и как ни в чем не бывало вернулся к покинутой им бутылке. Пристыженный Клемпнер юркнул в дверь. Постепенно и ко всем остальным начало возвращаться сознание. Гости один за другим в изумлении озирались вокруг, словно видели все впервые. Каждый вдруг осознавал, к своему ужасу, что на него напал приступ безумия. И тогда сразу как-то оседал и молча удалялся развинченной походкой, сгорбившись, с каплями пота на бледном лбу, душевно опустошенный. Рассвет потянулся в комнату серой леденящей рукой призрака и вымел всех.
Андреас все еще держал на груди хозяйку дома. Он ощущал болезненное вздрагивание ее стройного тела, видел страдание, причиняемое ей желудком, и зеленоватую бледность ее лица. Время от времени она бессмысленно лепетала, громко икая:
— Так было б это хорошо.
А он каждый раз, как кто-нибудь из уходящих гостей скользил по нему многозначительным взглядом, только безотчетно повторял: «А почему бы и нет?»
Но в спертой и тоскливой атмосфере этой опустелой арены человеческих страстей каждый вздох приносил печальное отрезвление. Тело девчонки Мацке казалось ему слишком разгоряченным и увядшим, от него исходил неопределенный и сомнительный запах. Волосы и полуобнаженная грудь были влажны на ощупь, плечи, на которых сквозь густой слой белил проступали капли пота, липли к его щекам. «Ей бы следовало помыться», — подумал он. Да и у него самого был во рту дурной вкус, от которого он тщетно пытался избавиться.
«Куда мне такая авантюра после бессонной ночи, когда голова трещит с похмелья? — думал Андреас. — Она мне просто противна. — Но он тут же вспомнил о Туркхеймере и гордо выпрямился. — Пускай знает, с кем имеет дело!»
Затем он подумал об Адельгейде и Кёпфе. Настроение его сразу повысилось.
«Здесь уж не приходится спрашивать, кого я, собственно, обманываю. Ну-ка: я обманываю Туркхеймера, обманываю Адельгейду, обманываю Кёпфа и обманываю девчонку Мацке, которая спутала меня с ним. А может статься, она теперь всерьез вообразила, что я сказочный принц?»
Он повторил, и на этот раз уверенно: «А почему бы и нет?»
Либлинг, удалившийся последним и против всякого ожидания державшийся чрезвычайно бодро, кивнул ему с некоторым неодобрением, но все же сочувственно. Лакей Фридрих нерешительно поглядывал на хозяйку, но фрау Калинке, приложив палец к губам и таинственно шурша атласным платьем, выпроводила его за дверь. Андреас остался один в опустевшем зале с тихо стонущей нежной ношей на груди. Сквозь шум в голове от шампанского, сквозь охватившую все его существо дремоту он услышал, как запирали парадное.
XIII
— Вот бы вошел сейчас мой покровитель, я бы прямо лопнула от радости, — сказала Бьенэме, появившись в первый раз в новой квартире Андреаса на Люцовштрассе.
После каждого свидания им было тошно глядеть друг на друга, но мысль о Туркхеймере и о физиономии, которую он скорчит, если вдруг появится на пороге, удерживала влюбленных от разрыва. Каждый раз после благополучно сошедшей встречи у них оставался неприятный осадок, словно они старались впустую. Но все же они начинали сызнова.
— Куда бы лучше у меня, на моей вилле «Бьенэме», — мечтала девчонка Мацке. — А он не вовремя сунул бы туда нос. Вот была бы потеха! Ты только представь себе его дряблый живот и бакенбарды! — вздохнула она, все еще продолжая фантазировать.
Андреас представил себе и то и другое.
— В таком случае, почему бы нам не отправиться к тебе?
Лицо ее стало серьезным.
— Ну нет! Такого я не сделаю. Тоже придумал!
— Ты слишком щепетильна.
— Не из-за него. Да у меня в доме сразу все узнается. На разговоры мне, правда, плевать. Но я боюсь скандала из-за прислуги. Не следует подавать дурной пример низшему сословию. Не то что станется с общественным порядком и всей прочей музыкой? Надо вести себя так, как будто за господами таких делов не водится. Вот мое правило.
Закинув голову, торжественно подняв лорнетку, шурша платьем, прошлась она взад и вперед по ковру. Он наморщил лоб. Вероятно, ее заботил не столько общественный порядок, сколько припадки ревности лакея Фридриха или кучера Антона. У него были основания опасаться, что она дала одному из них известные права на себя, а возможно, и обоим. С нее все станется. Он заметил пренебрежительно:
— Ну, это хорошо, что ты осторожна. В конце концов ты зависишь от Туркхеймера.
— А ты?
Она уперла руки в бока. Он смерил ее с головы до ног в сознании своего превосходства.
— Я сам зарабатываю.
— Нечего мне очки втирать! — Она насмешливо огляделась. — Лучше поклонись твоей старухе да скажи ей от меня, что спаленка молодых просто прелесть. Никому другому таких нежностей не придумать.
Андреас прикусил язык. Девчонка Мацке догадалась, что его спальня — детище Адельгейды. Тонкие золотые спирали, начинавшиеся в углах, вились вверх по белым шелковым стенам и снопами расходились на потолке. Дорогая кровать в стиле Людовика XV под голубым атласным балдахином сияла свежей позолотой. Изогнутые ножки вышитых кресел тонули в пушистых мягких шкурах.
Бьенэме двумя пальцами взялась за кончик бледно-розовой оконной занавески.
— Ишь ты, того гляди улетит, — сказала она. — И не поймаешь.
Затем она приподняла с дивана мягкую подушку и сунула нос в глубину сиденья. Он отвернулся, покраснев. Ему вспомнились влажный взгляд, нежное и выжидательное выражение Адельгейды, когда она ввела его в эту комнату, словно в святилище. Вся ее душа была воткана в эти ткани, вплетена в стройные арабески, и, затаив дыхание, она ждала похвалы. Он, разумеется, весьма холодно выразил ей свое одобрение. Для солидной матроны вкус у нее был поразительно девичий. Но разве это мешало комнате быть очаровательной? Он счел шуточки девчонки Мацке несправедливыми, они обижали его, и все же у него не нашлось резкого возражения. Между тем как часто устраивал он Адельгейде сцены из-за гораздо менее значительных расхождений во вкусах. Но Бьенэме имела над ним необъяснимую власть; она непрестанно злила его и все же вызывала в нем только чувство какой-то детской беспомощной грусти.
— Я тоже мог бы высмеять убранство твоей виллы, — заметил он наконец. — Но я предпочитаю придерживаться общепринятых правил приличия и не хотел бы отступать от них даже в твоем обществе.
— И не надо, котик!
Она бросилась к нему на шею и увлекла за собой через биллиардную с обоями под кожу и белыми полированными ликерными шкафчиками, через строгий рабочий кабинет с тиснеными кожаными креслами, резными книжными шкафами и высокими комнатными растениями. Вихрем влетели они в столовую, где влюбленных ждал убранный цветами стол. Андреас приготовился с достоинством выполнить свои обязанности хозяина дома, но Бьенэме сегодня все обращала в шутку.
— Только бы не наплевали нам в суп вон те куклы на стене! — крикнула она и высунула язык пяти белым бюстам, глядевшим со стен, разрисованных под помпейские фрески.
Терпеливо принялся он объяснять дочке товарища Мацке, кто такие Гейне, По, Бодлер, Ницше и Верлен. Он чтил их всех, одних — основательно с ними ознакомившись, других понаслышке, приняв их талант на веру. И вот теперь эти титаны духа все вкупе глядели, как завтракают Андреас с девчонкой Мацке.
Очень часто у молодого человека являлось желание выставить возлюбленную за дверь. Но его останавливали следующие доводы: «Если она нарочно злит меня, ее дело; меня это не трогает. Ибо я продолжаю с ней отношения не ради нее, а по соображениям чисто светского порядка. Теперь вся Земля обетованная знает, что я живу с любовницей Туркхеймера. Мне лично она не нравится, но она необходима для завершения моего светского воспитания. Любовь Адельгейды досталась мне слишком легко; у нее я никогда не знал отказу. А это злое, сухое и глупое создание мне каждый раз приходится завоевывать сызнова, хотя, по правде говоря, и завоевывать-то нечего. Но она зажгла последнее пламя в померкшем взоре Туркхеймера! Я обязан насладиться ею именно потому, что не вижу в ней никакого очарования. В этом-то и есть высшая развращенность!»
Он приносил свои симпатии в жертву ясно осознанному долгу. По временам его природные склонности мстили за себя, его одолевала мужицкая тоска по изобилию плоти. Тогда он принуждал себя к еще большей холодности с Адельгейдой.