Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 102)
Все, несомненно, ощущали то щекочущее и соблазнительное, что было в ее облике. Смутно чувствовалось, что она — и сейчас уже достаточно вызывающая — еще далеко не достигла той степени бесстыдства, для какой, казалось, была создана.
Туркхеймер попробовал осторожно тронуть ее за подбородок, но она так резко повернулась, что локтем ударила его под ложечку. Не глядя на него и на Кокотта, подбоченясь одной рукой и закинув голову, соблазнительно улыбаясь, подмигнула она Андреасу.
— Ай да девчонка Мацке! Ай да девчонка Мацке! — пробормотал Туркхеймер, направляясь к подъехавшему только что экипажу. — Должен сознаться, Кокотт, она мне нравится. В ней есть какая-то особая утренняя свежесть. Только в народе найдешь подлинную безыскусность. Ваше мнение, маэстро?
Андреас замялся.
— Смотря с какой стороны подойти…
— Понятно. Это не ваш вкус… надо сказать, к счастью. Вы еще недостаточно созрели. Такой молодой человек, вы еще многого не понимаете.
Андреаса удивил оживленный тон туркхеймеровского голоса. И кожа у него на скулах слегка порозовела, а в померкшем взоре великого человека вспыхнул слабый огонек. Очевидно, это заметил и Кокотт; он услужливо вмешался в разговор:
— Вы, господин генеральный консул, правы. Девушка заслуживает всяческого участия. Правда, отец… Ну, да в конце концов и отец не так уж плох; столько несчастий, сколько пришлось на его долю, не под силу одному человеку. Жену его уморили голодом в Charite [33]. После этого можно понять многое.
— Совершенно верно. В нашем обществе не все в порядке. Для народа надо что-то сделать. Пошлите-ка Мацке с дочерью ко мне, в контору. — Туркхеймер, вздохнув, опустился на подушки экипажа. — Февраль, а уже такая теплынь. Что там не говори, а я не верю, что земле грозит оледенение.
— Верно, это просто враки, — услужливо подтвердил архитектор.
Андреас снял шляпу, лошади тронулись. Однако Туркхеймер еще раз подозвал своих спутников. Он вытащил из кармана брюк монету в пять талеров, она аппетитно поблескивала между его большим и указательным пальцами.
— Видите вот это, Кокотт? Ну-ка, скорчите еврейскую физиономию.
— Позвольте ваше пенсне, господин генеральный консул, — ответил Кокотт. Он нацепил пенсне на кончик носа, вдруг ставшего плоским, выпятил толстые губы и стянул лоб в грязные морщины. Его лицо сразу как-то обрюзгло и вдруг приобрело жадное, озабоченное и лукавое выражение.
Туркхеймер трясся от хохота.
— Браво, Кокотт. У вас огромный талант.
— У меня много талантов, но, к сожалению, нет денег.
И, отдавая пенсне, он потянулся другой рукой за серебряной монетой. Экипаж тронулся под оживленный смех мужчин.
XII
Возвращаясь с Люцовштрассе, где они осматривали еще не вполне обставленную квартиру Андреаса, Кёпф заметил:
— Вы, мой милый, действительно сделали головокружительную карьеру.
— Вы находите? — спросил Андреас.
— Ну, разумеется. Я, правда, предсказывал вам блестящий успех, — вы, конечно, помните. Но такого и я не ожидал.
— Вы меня действительно недооценивали. Я открою вам секрет. Это чисто психологическое наблюдение: в Земле обетованной, чтобы стать счастливым, достаточно казаться счастливым.
«Кроме того, надо еще обладать приятным даром забывчивости», — про себя добавил Кёпф. Ибо он помнил, что в свое время сам посвятил приятеля в глубины этих психологических откровений. Он сказал:
— Только старайтесь сохранить ваш дар бесхитростно наслаждаться жизнью. Благодаря ему вы можете добиться очень многого.
— Бесхитростно! Э, что там! — Андреас скорчил скучающую мину. — Что значит бесхитростно? Недавно, в тот знаменательный день, когда мы с Туркхеймером возвращались с биржи по Унтерденлинден, я ему прямо в лицо сказал, что он человек эпохи Ренессанса, тип конквистадора. В ту минуту я, пожалуй, и сам этому верил. Не стану отрицать, что в махинациях финансистов меня вдохновила эстетическая идея. Не так ли?
— О, еще бы! Но сейчас вы уже другого мнения?
— А как же иначе? Недаром наш брат ведет двойное существование. Мы бы охотно, не раздумывая, отдавались впечатлениям, охотно бы, как и прочие, наслаждались и восторгались. Но тот критический зуд, который одолевает нас, литераторов, вечно заставляет нас обращать внимание на изнанку жизни, на ее мелочную сторону. Разве вы этого не замечали? Все мы страдаем от сомнительного удовольствия видеть людей насквозь. Так же вот и человек эпохи Ренессанса оказался мыльным пузырем.
— Правда?
— Все вздор, дорогой коллега. Когда я ему разъяснил, что в почетные обязанности властелина входит, между прочим, и честь погибнуть от руки анархиста, он перепугался. Вот я вас и спрашиваю: если бы он с тем же правом, как «Туркхеймер», мог зваться «Борджа»{34}, разве бы он испугался? Нет, — нам следовало бы всегда помнить о нашем превосходстве над такими людьми; это самые обыкновенные грабители.
— Вы строги, коллега.
— Но справедлив. Ведь они прикарманивают национальное достояние. Национальное достояние! — повторил он с ударением.
Это слово, которым он гордился, вдохновило его на еще более резкие суждения.
— Другой пример. Туркхеймер хочет вызвать крах, убрать с дороги конкурента и разорить широкие слои населения. Он называет это — внести оздоровление. Обратите внимание: прежде чем решиться на крупную операцию, он подыскивает для нее красивое название. Точно так же поступает он с девчонкой рабочего, о чем я вам уже рассказывал. Приглашая ее со стариком к себе в контору, он тут же находит этикетку: на его языке это значит — сделать что-нибудь для народа. Как вы полагаете, зачем ему это?
— Не знаю, что и сказать.
— Ну, так я вам объясню. Бедняга боится собственной совести! — А!
— Совесть замучит его, если он не прикроет все свои проделки этаким фиговым листком. Поверьте моей опытности: у Туркхеймеров, несмотря на цинизм, предписываемый хорошим тоном, в сущности все напичканы моральными предрассудками. В конце концов это самые обыкновенные мещане.
— Что вы говорите! Откуда у вас такая проницательность!
Кёпф подозрительно щурился. Он вкушал радость бескорыстного ментора, слыша из уст преуспевшего ученика, первыми шагами которого на скользком жизненном пути он руководил, все свои поучения, твердо усвоенные способным юношей.
— Берегитесь только, как бы ваши богатые друзья не заметили, что вы их раскусили, — сказал он.
— Подумаешь! Боюсь я их! — Андреас прищелкнул пальцами. — Будто они не нуждаются в моей дружбе больше, чем я в их.
— Да неужели?
— Туркхеймер сам мне сказал. Я даже собираюсь при первом удобном случае подложить ему свинью. Если бы я только знал…
С видом завоевателя пронизывал он взглядом даль, словно ища возможности доказать властелинам Земли обетованной свое могущество. Луч солнца, прорвавшийся сквозь тучи, сверкнул на сбруе лошадей и в фонаре экипажа, приближавшегося издалека по Кениггрецерштрассе.
Кёпф покачивал головой, полный невысказанных сомнений. Он, правда, предвидел, что сангвинический молодой человек очень быстро возомнит о себе и переоценит свое положение в обществе. Счастливое самодовольство к лицу Андреасу; на какой-то срок с ним, пожалуй, будут мириться. Ну, а что, если он выкинет чрезмерную глупость и этим заденет слишком много личных интересов? Что, если от него пожелают избавиться? Тогда раньше времени оборвется многообещающая карьера и останется неразрешенным чрезвычайно любопытный вопрос: сколь пышно может расцвести на тучной почве Земли обетованной его счастливо одаренный «крестник», наивный карьерист и жуир, простодушный спекулянт. Охваченный мрачными предчувствиями, доброжелательный друг, так же, как и Андреас, готовился к неожиданностям. Откуда появится препятствие, о которое суждено споткнуться нашему бедному простаку?
Но тут его спутник замедлил шаг и Кёпф увидел, что Андреас, вытянув шею, уставился на собственный выезд, который приближался к ним. Там сидела молодая дама. Ее бледное лицо утопало в огненных красках. Огромное ярко-оранжевое сооружение из перьев склонялось, качаясь и кивая, над окрашенными чуть светлее волосами, легкими завитками окаймлявшими ее лоб. Поверх зеленого бархатного визитного платья на ней был белый golf-cape [34] с сизо-серым стоячим меховым воротником, рядом с которым еще ярче пламенело огненное великолепие прически и шляпы в перьях. Между колен она держала тросточку с серебряным набалдашником, а правой рукой в белой перчатке поглаживала шелковистую шерсть большой собаки, которая, смиренно опустив маленькую озабоченную морду, похожую на морду гиены, занимала почетное место рядом с хозяйкой. На передней скамеечке сидел рыжебородый, элегантно одетый господин. В неудобной позе, растопырив на коленях огромные руки в желтых перчатках, он с тупым и надутым видом взирал на прохожих.
Андреас притронулся было к краю шляпы, но снова опустил руку: казалось, он недоумевал. Но дама подняла лорнетку. Вместо того чтобы поднести ее к глазам, она потрясла ею в воздухе, замахала обеими руками и закивала, ласково улыбаясь, Андреасу и его приятелю. И унеслась под приглушенный топот своих рысаков, словно вспыхнувшее и погасшее пламя.
Молодые люди переглянулись. У Кёпфа чуть заметно дрогнули ресницы.