Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 101)
— В том, что вы говорите, есть что-то величественное, — заметил Туркхеймер, ухмыляясь. — И это вовсе не вздор.
— Это же элементарные факты. О дипломатах и сановниках и говорить не стоит, но представьте себе государя, недоброжелательно относящегося к данному частному лицу, либо к данной профессии, либо к данному классу населения. Он желал бы покарать их; он хмурит брови, бряцает оружием и, допустим, изрыгает угрозы. Ну и пускай, — у него же нет средств привести в исполнение свои угрозы. Ничто ведь не связывает его с нами и с нашей повседневной жизнью. Пускай себе точит на меня свой меч, мне и горя мало, не в его власти даже единый волос у меня с головы снять. А вот вы, господин генеральный консул, можете раздавить меня как муху.
— Поостерегусь! Да и с какой стати я стану вас давить?
— Достаточно вашей прихоти, кивка — и человек разорен: бездна семейств впадает в нищету или процветает — единственно по вашему усмотрению; нуждающиеся сословия разоряются дотла или же получают возможность существовать дальше, и социальное недовольство спадает или растет. Если бы вы, господин генеральный консул, носили подбитый ватой мундир с золотым галуном, шнурами, пуговицами и кисточками, а на голове каску с грозно развевающимся султаном, тогда все бы видели, где власть. А тут глупая чернь все еще верит, будто власть у тех, кто пестро разодет, тогда как они простые статисты. Держать речи, раздавать ордена, сидеть на торжественных банкетах и целовать в лоб придворных дам, принимать воскурение официального фимиама, и в то же время быть предметом насмешек, злиться на прессу и погибнуть от руки анархиста — все это, по существу говоря, подобает вам, господин генеральный консул!
— Да ну! — испуганно воскликнул Туркхеймер. — От руки анархиста… Что это вы про анархистов говорите! Хоть вообще вы и очень приятный собеседник, а тут хватили через край. Идемте-ка, я покажу вам новое здание моей конторы.
Они завернули на Фридрихштрассе. Андреас в сладостном упоении от собственного красноречия (ибо счастье развязало ему язык) со всего маху налетел на господина, остановившегося, чтобы поздороваться с Туркхеймером. Туркхеймер сказал:
— Вот и вы, Кокотт, идемте с нами!
Андреас вспомнил архитектора; после постановки «Непонятой» он один из первых в веренице поздравителей приветствовал поэта. Это был узкогрудый человек с необычайно длинными конечностями. Голова сидела на длинной жилистой шее, торчавшей из слишком просторного отложного воротничка. Щеки и подбородок щетинились реденькой черной бородкой, крючковатый нос был словно вдавлен в смуглое худое лицо, глаза смотрели злобно, испуганно и по-звериному уклончиво. Кокотт был без пальто, из коротких рукавов его потертого сюртучка высовывались руки, волосатые, большие, со скрюченными пальцами. Он производил впечатление человека несчастного, строптивого и полного безрассудных порывов.
— Куда вы запропастились? — спросил его Туркхеймер на ходу. — Почему вас не видно у меня в конторе?
— Не знаю, мне там что-то не нравится, — сказал Кокотт хриплым и кротким голосом, скосив глаза.
Туркхеймер хихикнул.
— Ну, есть ли у этого человека понятие о делах? Вы ведь не заплатили по векселям, которым истек срок. Ну что мне с вами делать? Пишите новые.
Архитектор обратился к Андреасу:
— Коллега Цумзе, я тоже, пожалуй, стану писателем.
— Почему?
— Ну кто столько пишет…
— Хорошо сказано, Кокотт, — заметил Туркхеймер. — Получите еще ящик. Знаете, первосортных. У вас еще есть?
— У меня скоро рубахи на теле не будет. Что мне с этими сигарами делать?
— Необязательно курить в рубахе.
Андреас от души расхохотался. Кокотт грустно заметил:
— Это еще лучше сказано, господин генеральный консул.
Туркхеймер, ухмыляясь, то и дело поглядывал исподтишка на архитектора. Казалось, ему нравится таскать за собой эту большую злобную обезьяну, которая кусает свою цепь и скалит зубы, что, пожалуй, страшновато, но в то же время и забавно.
Сутолока на тротуаре разъединила их. Андреас с архитектором отстали на несколько шагов; Андреас осведомился:
— Итак, вы строите новое конторское здание?
Кокотт пожал плечами.
— И какое здание! Железный ящик на американский манер, двенадцать этажей, все под конторы. Где здесь место для искусства? Но так и должно быть, раз мы, его представители, попадаем в рабство к маклерам и эксплуататорам.
— О-о! — произнес Андреас, для которого столь резкие слова звучали сегодня грубой неблагодарностью. Но Кокотт продолжал вкрадчиво и с большой готовностью:
— Мы ведь не можем обойтись без них. Взять хотя бы меня. У меня большой талант, но нет денег. Поэтому-то я и позволил вот ему… — Он указал широким желтым пальцем на Туркхеймера, шедшего впереди. — Вот ему, причесать меня под модного архитектора.
— Так, так, под модного архитектора, — сказал Андреас, не вникая.
— Известно, как они это делают. Он дал мне в долг кучу денег, столько мне и во сне не снилось: на это я должен был строить дом. Денег, конечно, не хватило и, когда поставщики насели на меня за то, что я задерживаю платежи, пришлось объявить себя несостоятельным должником. Вы спросите, почему я, художник, пускаюсь на такие темные дела? Но жить-то надо!
— А на что же вы живете?
— Ну на деньги за молчание, которыми он затыкает мне рот.
— Ах так, на деньги за молчание. Ну, рассказывайте же дальше!
— Когда я объявил себя несостоятельным должником, мои кредиторы, понятно, ничего не получили, ведь я, к сожалению, не имею средств. Стройка перешла к нему, ибо он, разумеется, внес в реестр свою ссуду как первую закладную. Рабочие ничего ровно не получили; прав у них, само собой, никаких не было. Из особого человеколюбия он им позволил… ну-ка угадайте… что?
— Что же?
— Продолжать работать на стройке. Чем они и занимаются с полной готовностью.
— Феноменально! — вполголоса воскликнул изумленный Андреас. Кокотт скорчил за спиной у Туркхеймера кровожадную рожу. Он оскалил обе челюсти.
— Вы, вероятно, догадываетесь, что гонорара я еще и в глаза не видал. Да и надежды на это нет, ведь я, как себя помню, у него в долгу. Что ни день, истекает срок какому-нибудь векселю, и я еще должен быть доволен, если он мне позволит всю жизнь даром строить ему дома. Но пусть только мне удастся залучить его на леса, он сразу же очутится внизу, и значительно быстрей, чем ему того бы хотелось. — Так закончил Кокотт, глухо и зловеще. И тут же стал усердно приглашать Андреаса: — Сюда, сюда, уважаемый маэстро, мы уже пришли.
Он поспешил за Туркхеймером, который раньше них очутился на Маркграфенштрассе, и повел его на стройку, а затем вверх по лестнице, проявляя большую расторопность, непрестанно извиваясь всем телом и изображая на лице подобострастие. В первом этаже паркетчики собирали свой инструмент.
— Паркет у нас из конкурсной массы Бомке и Пипа, — сказал Кокотт, — достался нам даром, все, как вы приказывали.
Один из рабочих, который еще был занят, при входе господ поднялся с колен.
— Тоже нелегкая принесла, — сказал он, подходя к окну.
Туркхеймер, пыхтя и сгибаясь под тяжестью своей легендарной шубы, направился к другому окну. Он плутовато покосился на стоявшего неподалеку пролетария — плешивого человека в вязаном жилете, испитого, с багровым носом и взлохмаченной рыжей бородой. Под неприятным впечатлением, которое за последнее время производили на его утонченные чувства случайные соприкосновения с низшим классом, Андреас глядел вниз на улицу. Мимо протарахтели две пролетки. Вдруг он услышал ворчание рабочего.
— Ишь жирная стерва, лежебока, цельный день баклуши бьет, на резиновых раскатывает. Просто зло берет!
За окном быстро, как тень, промелькнуло открытое ландо, в котором, откинувшись на шелковые подушки, сидела Адельгейда. Вот уже и топот копыт замолк.
Андреас был смущен; он изобразил на лице отвращение. Туркхеймер, чрезвычайно довольный, покачивал головой. Однако Кокотт взволновался. Он уверял, отчаянно гримасничая, что очень сожалеет о случившемся, но Туркхеймер заметил:
— Это же просто здоровый народный юмор.
Они спустились вниз, меж тем как пролетарий приставил к губам круглую фляжку. Кокотт продолжал извиняться:
— Он пьяница и опасный бунтовщик. Мы бы давно его рассчитали, но он пользуется слишком большим авторитетом среди своих товарищей.
— А как его зовут? — спросил Туркхеймер.
— Его зовут Мацке.
У ворот баловались дети. Они бросились врассыпную, заслышав сверху голос рабочего:
— Агнесса, стерва ленивая, почему такое с ребятами валандаешься, погоди, дома задам тебе трепку!
Долговязая семнадцатилетняя девушка, худая, наглая, анемичная, с претензиями, хоть и оборванная, зло огрызнулась на отца. Затем скорчила проходившим мимо мужчинам гримасу и вызывающе подмигнула каждому в отдельности прищуренными водянистыми глазками. Но на Туркхеймере она задержала взгляд.
Чуть сильнее посапывая, мелкими шажками засеменил он к ней: его неудержимо влекло ее плечо, выглядывавший из разорванной кофты кусочек тела, бледного, как у всех, кто вырос в подвале. Она ждала, пока Туркхеймер, желая удовлетворить свое любопытство, описывал небольшой круг. Не шевелясь, следила она за ним из-под опущенных век. Розовые ноздри вздернутого толстого носа и узкие ярко-красные губы выделялись наглыми пятнами на ее бескровном лице. А волосы того же цвета, что и отцовская борода, всклокоченной копной, словно горящая пакля, стояли вокруг головы.