Генрих Бёлль – Повести. Рассказы. Пьесы (страница 41)
— Чуть побольше бы хлеба да табаку, — пробормотал у меня за спиной старик. А я то и дело нагибался и снизу глядел на рельсы, на две параллельные полосы, бегущие под неяркими огнями вдаль, все сужаясь и сужаясь.
Но вот рывком распахнулась дверь, и человек в красной фуражке, воплощенное служебное рвение, прокричал, как в зале ожидания большого вокзала:
— Пассажирский поезд на Кельн. Опоздание — один час тридцать пять минут!
Мне показалось вдруг, что я на всю жизнь попал в плен.
ДЕТИ — ТОЖЕ ГРАЖДАНСКИЕ ЛИЦА
Рассказ, 1948
— Нельзя, — мрачно сказал постовой.
— Почему? — спросил я.
— Потому. Запрещено, и все.
— Но почему запрещено?
— Потому, глупая твоя башка, что больным вообще запрещено выходить за ограду.
— Я же не больной, а раненый, — приосанился я.
Постовой смерил меня презрительным взглядом:
— Видать, тебя в первый раз зацепило, а то б ты знал, что раненые — тоже больные. Ну, давай, давай, вали отсюда.
Но до меня по-прежнему не доходило.
— Послушай, — сказал я, — я только хочу купить пирожных вон у той девчонки, только и всего.
И я указал пальцем на улицу, где под снежной порошей стояла маленькая и славненькая русская девочка, торговавшая пирожными.
— А ну давай назад!
Снег тихо падал в огромные лужи на черном школьном дворе. Девочка терпеливо стояла там, то и дело тихонько выкрикивая: «Кухены…[34] Кухены…»
— Слышь, — сказал я постовому, — у меня уже текут слюнки, ну ты хоть ее-то впусти.
— Гражданским лицам вход запрещен.
— Ну ты даешь, — сказал я, — ведь она всего-навсего ребенок.
Он опять обдал меня презрением:
— А дети, по-твоему, не гражданские лица?
Прямо хоть плачь. Пустую, темную улицу запорошило снегом, и посреди одиноко стояла девочка и все выкрикивала: «Кухены… Кухены…» — хотя вокруг не было ни души.
Я попробовал было все-таки пройти мимо постового, но тот ухватил меня за рукав и заорал:
— Сказано, проваливай, а то позову фельдфебеля.
— Ну и скотина же ты, — сказал я в сердцах.
— Да у вас каждый скотина, кто еще выполняет свой долг, — с удовлетворением произнес постовой.
Я еще с полминуты постоял под снежной метелью, наблюдая, как белые хлопья становятся грязью; весь школьный двор был в лужах, между которыми, как присыпанные сахарной пудрой, возвышались отдельные островки. Вдруг я заметил, как симпатичная девчушка подмигнула мне и с деланным равнодушием пошла вниз по улице. Я отправился за ней вдоль забора с его внутренней стороны.
«Черт знает что такое, — вертелось у меня в голове, — разве я больной». И тут я обнаружил в заборе, около уборной, дырку, а около нее уже стояла девочка с пирожными. Постовой не мог нас здесь видеть. «Пусть фюрер благословит тебя за твое рвение», — подумал я.
Пирожные были одно загляденье: миндальные, с кремом, плюшки и трубочки с орехами, все это блестело от масла.
— Почем они? — спросил я у девочки.
Она улыбнулась, протянула мне всю корзину и сказала тоненьким голоском:
— Три марка с половина за штуку.
— За любую?
Она кивнула.
Снег сеял на ее изящную головку, посыпая серебряной сахарной пылью русые волосы; ее улыбка просто очаровывала. Мрачная улица позади нее была совершенно пустынна, весь мир будто вымер…
Я взял на пробу какую-то плюшку и сунул ее в рот. Она оказалась с марципаном, вкус у нее был замечательный.
«А, вот почему они стоят, как и все прочие», — подумал я.
Девочка улыбалась.
— Гут? — спрашивала она. — Гут?
Я только кивал, жуя. Холода я не чувствовал, на голове у меня была толстенная повязка, и выглядел я, как Теодор Кёрнер[35]. Я попробовал еще пирожное с кремом, оно тоже растаяло во рту. И тут же у меня снова потекли слюнки…
— Знаешь, — тихо сказал я, — возьму-ка я все, сколько их у тебя?
Она стала прилежно считать, пересчитывать их своим тонким и нежным, не совсем чистым, указательным пальчиком, а я тем временем заглотнул еще трубочку — с орехами. Было очень тихо, и мне почти казалось, будто снежные хлопья ткут в воздухе прозрачную пряжу. Считала девочка медленно, несколько раз сбивалась, так что я в терпеливом ожидании успел неторопливо съесть еще две штуки. Наконец она резко вскинула на меня свои глаза, высоко задрав головку; белки ее глаз отливали нежной голубизной, как снятое молоко. Она прощебетала мне что-то по-русски, но я только улыбнулся, пожав плечами, и тогда она нагнулась и своим довольно грязным пальчиком написала на снегу цифру «45»; я добавил уже съеденные мной пять и сказал:
— Ты уж отдай их мне вместе с корзинкой, ладно?
Она кивнула и осторожно протянула мне в дырку корзину, а я ей — две сотенные купюры. Денег у нас хватало, за шинель русские давали семьсот марок, а мы торчали тут уже три месяца, ничего не видя, кроме грязи и крови, нескольких шлюх и денег…
— Приходи завтра опять, ладно? — тихо попросил я, но она уже не слышала меня, уже упорхнула, и когда я просунул в дыру свою понурую голову, ее и след простыл; я увидел только тихую русскую улицу, мрачную и пустынную, с домами, которые врастали в сугробы своими плоскими крышами. Долго стоял я так, высунув голову, печально глядя окрест, словно животное в клетке, и лишь когда я почувствовал, что у меня занемела шея, я втащил свою голову обратно в узилище.
И только теперь в нос мне ударил отвратительный запах из уборной, и я вдруг увидел, что красивые маленькие пирожные покрылись пушистыми снежными шапками. Я взял корзину и устало поплелся к дому; мне не было холодно, я же выглядел, как Теодор Кёрнер, и мог бы еще битый час простоять на снегу. Я шел потому, что ведь нужно было куда-то идти. Всегда ведь надо куда-то идти — надо, и все. Нельзя ведь все время стоять — засыплет снегом. Так что куда-нибудь да надо идти, даже если ты ранен в чужой, мрачной, очень глухой стране…
ЗЕЛЕНАЯ ШЕЛКОВАЯ РУБАШКА
Рассказ, 1947
Я все сделал точно так, как меня научили: не постучавшись, я открыл дверь и вошел. Но все-таки испугался, неожиданно увидев перед собой высокую толстую женщину. В ее лице было что-то странное, и цвет его был какой-то удивительный: у нее было здоровое, абсолютно здоровое лицо, просто здоровое, спокойное и уверенное.
Глаза у нее были холодные. Она стояла у стола и чистила овощи. Возле нее на столе стояла тарелка с остатками омлета, которые обнюхивала большая жирная кошка. Кухня была тесной, с низким потолком, а воздух в ней спертым и каким-то жирным. Едкая горечь перехватила мне горло, покуда я робким взглядом тревожно окидывал тарелку с омлетом, кошку и здоровое лицо женщины.
— Что вам угодно? — спросила она, не глядя на меня.
Я дрожащими пальцами открыл замок своей сумки, стукнувшись при этом головой о низкую притолоку, и наконец вытащил то, что привело меня сюда: рубашку.
— Рубашка, — хрипло сказал я, — я думал… может быть… рубашка…
— Рубашек у моего мужа на десять лет!
Но она подняла глаза, как бы невзначай, и уставилась на зеленую, мягкую, шуршащую рубашку, а я, заметив вспыхнувшую в ее глазах неукротимую жадность, подумал, что надо бы не прогадать. Она схватила рубашку, даже не вытерев руки, приложила к плечам, так что зеленый шелк заструился вниз, она вертела рубашку и так и эдак, разглядывая каждый шовчик, потом издала какой-то невнятный бормочущий звук. С нетерпением и страхом следил я за нею, она опять взялась за капусту, потом подошла к плите, сняла крышку с котелка, шипевшего на слабом огне. По комнате распространился вкусный запах горячего жира. Кошка между тем долго обнюхивала омлет и, по-видимому, сочла его недостаточно свежим и аппетитным. Лениво и элегантно она спрыгнула на стул, со стула на пол и мимо меня шмыгнула к двери.
Жир кипел, мне казалось, что я слышу, как под крышкой, скворча, подпрыгивают кусочки сала, какое-то давнее, очень давнее воспоминание подсказало мне, что в этом котелке сало, именно сало. Женщина продолжала чистить капусту. Где-то негромко мычала корова, скрипела тачка, а я все стоял у двери, моя рубашка висела на грязной спинке стула, моя любимая, мягкая, зеленая шелковая рубашка, по этой мягкости я тосковал целых семь лет…
У меня было ощущение, будто я стою на раскаленной решетке, молчание безмерно, до ужаса, угнетало меня. Омлет тем временем черной тучей обсели вялые мухи. Голод и отвращение, чудовищное отвращение, едкой горечью стеснили мне глотку, я обливался потом.
Наконец я нерешительно протянул руку к рубашке.
— Вы, — я еще больше охрип, — вы не хотите?
— А что вы за нее просите? — поинтересовалась она холодно, не поднимая глаз. Ее проворные умелые пальцы разделали кочан капусты, она сложила листья в сито, поставила под струю воды, поворошила листья в сите, потом опять сняла крышку с котелка, в котором скворчало сало. Она сбросила туда капусту, и под упоительное шипение на меня вновь нахлынули воспоминания. Воспоминания о том давнем времени, тысячу лет назад… а ведь мне всего только двадцать восемь…
— Так что вы за нее хотите? — спросила она уже нетерпеливее.
Но я ведь не торговец, нет, хоть и побывал на всех черных рынках от мыса Гри-Не[36] до Краснодара.
Я пролепетал, запинаясь:
— Сало… хлеб… может быть, муку, я думал…