Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 74)

Выйдя из дома на довольно-таки скучную Битцератштрассе, Клементина высказалась в своей обычной манере, отдающей неисправимой страстью к литературе: «Да, она есть, и все же ее нет. Ее нет, и она есть». Авт. считает, что эта манера Клементины подвергать все сомнению не делает ей чести.

Но потом, подумав немного, Клементина все же добавила: «Когда-нибудь она утешит всех этих страдающих из-за нее мужчин и всех их исцелит».

И еще помолчав, промолвила: «Интересно, любит ли Мехмед западные танцы так, как Лени».

XI

Со вздохом облегчения авт. констатирует, что оставшаяся часть его трудов почти целиком сводится к цитированию трех документов: заключения эксперта-психолога, письма одного пожилого санитара и полицейского протокола. Каким образом они попали в руки авт., останется его профессиональной тайной. Авт. сознается, что не всегда действовал вполне законно и не всегда соблюдал чужие секреты, однако считает, что небольшие нарушения закона и этических норм в данном случае оправдываются святой целью: стремлением авт. к объективности. Ну что тут страшного, если молоденькая сотрудница фирмы Хойзеров (не «мастерица на все руки»!) быстренько сняла на ксероксе копию с нескольких машинописных страничек психологической экспертизы, не содержащей никаких сведений, компрометирующих фирму? Хойзерам нанесен ущерб в две с половиной марки, не считая эксплуатационных расходов (вспомните, что одна-единственная пуговица авт. обошлась им в пять миллионов!). Разве этот ущерб не окупается коробкой шоколадных конфет стоимостью в четыре с половиной марки? Письмо санитара (в оригинале, причем на довольно длительный срок) принесла авт. неутомимая М. в. Д., так что авт. успел собственноручно снять с него фотокопию в одном из крупных универмагов, уплатив по пятьдесят пфеннигов за страницу; эта операция (вкл. сигареты для М. в. Д.) обошлась авт. в восемь марок. Полицейский протокол достался ему бесплатно. Хотя этот протокол не содержит ни политических, ни, тем более, политико-полицейских тайн и представляет собой всего лишь любопытный образчик социологического анализа – вынужденного, но тем не менее весьма удачного, – у его обладателя возникли кое-какие сомнения чисто теоретического плана насчет правомерности его огласки, которые удалось рассеять с помощью нескольких кружек пива, впрочем, за них молодой полицейский заплатил сам; желание это было вполне понятно авт. и вызвало у него только уважение; чтобы не обидеть полицейского, авт. воздержался даже от покупки букета цветов для его жены или красивой игрушки для его полуторагодовалого сына («Прелесть!» – засвидетельствовал авт., бросив взгляд на фотографию и ничуть не покривив душой. Фотографию жены авт. не показали! Да он и не решился бы воскликнуть: «Прелесть!» – при виде чужой жены в присутствии мужа).

Итак, начнем с производственно-психологического акта экспертизы. Образование, социальное происхождение, возраст и т. д. эксперта не упоминаются; молоденькая сотрудница, передавшая авт. листки, сказала только, что он в равной степени высоко котируется как у функционеров Объединенных немецких профсоюзов, так и у судей – специалистов по разбору трудовых конфликтов.

«Эксперт (в дальнейшем кратко именуемый Э.) познакомился со Львом Борисовичем Груйтеном (в дальнейшем именуемым Л. Б. Г.) во время личной ознакомительной беседы, состоявшейся по распоряжению директора по кадрам городского управления по уборке улиц за четыре месяца до ареста Л. Б. Г. Во время этой беседы обсуждалось предполагаемое назначение Л. Б. Г. на две должности (каждая – с половинным рабочим днем): доверенного лица иностранных рабочих, занимающихся очисткой улиц, и консультанта по организации их труда. По итогам беседы Э. рекомендовал Л. Б. Г. на обе должности, однако Л. Б. Г. и от той и от другой отказался. Психологическую динамику Л. Б. Г. на тот момент можно было установить лишь весьма поверхностно, то есть чисто фактологически; однако за истекшее время благодаря любезному содействию тюремной администрации состоялось еще четыре беседы Э. с Л. Б. Г., по часу каждая, во время которых изучение характерологических особенностей указанного лица удалось значительно углубить, но многие детали все еще остаются невыясненными, так что покамест нет достаточных оснований, чтобы вынести научно достоверное суждение о личности со столь сложной нервной организацией. Л. Б. Г., несомненно, заслуживает глубокого и всестороннего исследования. Этот труд, вероятно, возьмет на себя один из студентов Э., которому Э. предложил провести психологическое обследование Л. Б. Г. в качестве темы дипломной работы (в данное время Э. преподает психологию в специальном учебном заведении).

Таким образом, предлагаемый черновой вариант психограммы Л. Б. Г., хоть и дает приблизительно правильную картину, может быть использован в научных целях лишь при наличии некоторых уточнений. Данная психограмма сможет, вероятно, лишь облегчить администрации решение вопроса о возможности его дальнейшего использования, а также (с учетом вышеупомянутых уточнений) может рассматриваться и как попытка выяснения причин, приведших Л. Б. Г. к «преступным» деяниям.

Л. Б. Г. рос в крайне неблагоприятных внесемейных условиях и в крайне благоприятных семейных; последнее обстоятельство также требует уточнения, ибо слово «благоприятный» в данном случае оказывается тождественным слову «избалованность»; тем не менее именно эта «избалованность» позволяет рассматривать данного двадцатипятилетнего молодого человека, несмотря на совершенные им тяжкие антиобщественные проступки, как в высшей степени полезного и даже многообещающего члена нашего общества.

Крайне неблагоприятным наряду с другими факторами было для Л. Б. Г. то обстоятельство, что он, будучи внебрачным ребенком и воспитываясь без отца, не имел столь важного для психологии растущего существа права, как право считаться сиротой, тем паче – сиротой фронтовика. Внебрачному ребенку погибший отец не дает сиротского алиби. Кроме того, на улице и в школе его постоянно обзывали «русским отродьем», а его мать – «русской подстилкой», то есть хоть и не прямо, но косвенно подчеркивали, что акт его зачатия был особенно позорным и недостойным, поскольку его мать не была изнасилована, а отдалась русскому добровольно, и что за этот акт его отец и мать могли поплатиться головой. Так что Л. Б. Г. приобрел еще и статус «каторжника». Все сверстники Л. Б. Г. и даже другие незаконнорожденные дети, будучи сиротами фронтовиков, имели психологическую возможность считать себя на ступеньку выше его в социальной иерархии. Но еще больше унижений выпало на долю Л. Б. Г. или, попросту говоря, еще больше пришлось ему вынести, когда он стал подвергаться преследованиям со стороны крайне неудачного учебного заведения, именуемого «конфессиональной школой» (Э. критиковал эту школу во многих публикациях!). Хотя Л. Б. Г. был в свое время крещен, причем даже по католическому обряду, и факт этот засвидетельствован неким Пельцером, у которого он позже какое-то время обучался ремеслу садовника, а также другими лицами, церковные власти настаивали на замене «срочного крещения» новым, полноценным. Предпринятое в связи с этим энергичное, скрупулезное и весьма мучительное расследование принесло Л. Б. Г. еще одно, в высшей степени мрачное, прозвище: его стали обзывать «кладбищенским ублюдком» и «могильным червем», кричали ему в лицо, что «он зачат и родился среди трупов». Короче: мать отказалась заново крестить сына, ибо ей было дорого воспоминание о тех крестинах, в которых участвовал отец Л. Б. Г., и она не хотела, чтобы «какой-то другой обряд» заслонил это воспоминание. Но она не захотела и посылать сына в так называемую «свободную школу», находившуюся в пятнадцати километрах от дома, тем более не хотела отдавать его «лютеранам» («еще неизвестно, не потребовали бы и там нового крещения»). Таким образом, на репутации Л. Б. Г. появилось еще одно, самое темное пятно: кто же он – «христианин», «католик» или вообще никто? В связи с этим фоном термин «избалованный» приобретает такую относительность, которая, в сущности, сводит его на нет. Так, Л. Б. Г. воспитывало множество «теть»: тетя Маргарет, тетя Лотта, тетя Лиана, тетя Мария – и, конечно, в первую очередь мать; словом, «баловали» его исключительно женщины; но, кроме них, у него были и «дяди», и «кузены», заменявшие ему отца и брата, – дяди Отто и Петр, кузены Вернер и Курт; Л. Б. Г. хорошо помнит и своего родного дедушку, с которым он «несколько лет сиживал на берегу Рейна». Тот факт, что его мать старалась как можно чаще, иногда под самыми надуманными предлогами, не пускать сына в школу, задним числом можно рассматривать как проявление необычайно здоровой инстинктивной реакции на обстоятельства. И хотя сам Л. Б. Г. проявил поразительную силу характера, по собственной инициативе вырвавшись из «сферы баловства», чтобы играть с детьми на улице, не убоявшись связанных с этим физических и моральных травм, все же сомнительно, смог бы он вынести ежедневный гнет школы. Если бы Л. Б. Г. был хотя бы в малой степени неполноценным или болезненным ребенком – допустим это в чисто гипотетическом плане, – он наверняка не смог бы выдержать тяжкого и многостороннего давления окружающей среды и надломился бы уже годам к четырнадцати; следствиями этого надлома были бы мания самоубийства, неизлечимая депрессия или преступная агрессивность. Так что Л. Б. Г. действительно многое перенес и многое переборол. Одного он не смог перенести или перебороть: неожиданного для него поступка «дяди» Отто, ранее относившегося к мальчику очень тепло: этот «дядя» внезапно лишил Л. Б. Г. общества обоих «кузенов» – Вернера и Курта; будучи старше Л. Б. Г. на пять и десять лет, они являлись для него естественной опорой и защитой, на которую он всегда мог положиться. Возникшая между ним и кузенами социальная пропасть и связанные с ней чувство мести и дух противоречия и были, вне всякого сомнения, причинами, толкнувшими Л. Б. Г. на преступное деяние, выразившееся в грубой подделке двух векселей, причем и после пяти бесед с Л. Б. Г. для Э. осталось неясным, намеренно или ненамеренно тот провоцировал дядю и кузенов явной доказуемостью совершенной им подделки. Поскольку подделки повторялись (в общей сложности было подделано четыре векселя), но в трех случаях дело было замято и лишь в четвертом предано огласке и подано в суд, но во всех четырех случаях имела место одна и та же погрешность (неправильно заполнена графа «сумма прописью»), напрашивается вывод, что речь, видимо, идет о сознательной провокации, вызванной полученными Л. Б. Г. сведениями о произошедших во время войны изменениях в имущественном положении Груйтенов и Хойзеров.