Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 63)

Авт., у которого буквально камень с души свалился, когда ему удалось, хоть и не до конца, уяснить для себя этот неприятный эпизод в жизни Лени, потерпел, однако, полное фиаско, попытавшись обратиться за дальнейшими разъяснениями к другим свидетелям этого эпизода, – уже в дверях дома или квартиры его сразу огорошивали вопросом: «Вы «за» или «против» 1968 года?» Поскольку авт., раздираемый самыми различными мотивами и колеблющийся между самыми различными чувствами, не тотчас, во всяком случае – не с первого раза, сообразил, почему это он должен быть «за» или «против» целого года XX века, он стал прикидывать так и этак и в конце концов решился – в чем чистосердечно признается – просто из духа противоречия ответить «нет». В результате все эти двери закрылись для него навсегда. Однако ему удалось разыскать в одном из архивов ту газету, которую Фриц цитировал, рассказывая о Лени. Это была религиозная газета 1946 года издания, цитата, приведенная Фрицем, оказалась «дословно точной» (авт.). Кроме того, весьма интересными и потому достойными упоминания оказались две вещи: текст самой статьи и фотография к ней, запечатлевшая трибуну, украшенную флагами и эмблемами КПГ; на переднем плане виден Фриц в позе завзятого оратора – он поразительно молод, на вид ему лет двадцать пять – тридцать; и без очков; на заднем плане видна Лени, держащая в руке флажок с эмблемой СССР как бы над головой Фрица. В памяти авт. живо всплыла картина церковного ритуала, предписывающего склонять хоругви в наиболее торжественный момент литургии. Лени на этой фотографии произвела на авт. двойственное впечатление: и привлекательна, и неуместна, чтобы не сказать фальшива (у авт. едва поворачивается язык сказать такое). Авт. так бы хотелось силой своего пылающего гневом взгляда, сконцентрированного в одну точку фантастической линзой небывалой силы, выжечь со снимка лицо Лени. К счастью, газетный отпечаток столь нечеток, что узнать Лени можно, только будучи в курсе дела; остается надеяться, что в каком-то другом архиве не хранится негатив этого снимка. Саму же статью стоит, вероятно, привести здесь целиком. Под уже процитированным выше заголовком следовал такой текст: «Молодая женщина, получившая христианское воспитание, научилась молиться у красного варвара. Трудно поверить, но это факт: молодая женщина, которую не знаешь, как правильнее именовать – то ли фройляйн Г., то ли фрау П., – уверяет, что вновь научилась молиться в результате встречи с солдатом Красной Армии. Она – мать внебрачного ребенка, чьим отцом с гордостью называет этого советского солдата, с которым вступила в столь же тайную, сколь и незаконную половую связь спустя всего два года после гибели ее законного супруга на родине отца ее незаконного ребенка. И эта женщина не стыдится агитировать нас за Сталина! Нет нужды призывать наших читателей не поддаваться на такие провокации. Но, вероятно, никому не покажется неуместным такой вопрос: не следует ли некоторые формы псевдонаивности расценивать как формы политической преступности? Ведь всем известно, где именно учат молиться: на уроках Закона Божьего и в церкви. Всем известно также, за что именно мы молимся: мы молимся за весь христианский мир. И, может быть, кто-то из наших читателей, задумавшись о судьбе этой женщины, вознесет молитву к Всевышнему, дабы ниспослал Он Свою благодать заблудшей фройляйн Г. (она же фрау П.)? Душа ее очень нуждается в Его милости. И все же глубоко верующий доктор Аденауэр для нас куда более убедительный пример благочестия, чем эта обманутая, а возможно, и психически неуравновешенная фрау (фройляйн?), происходящая, как говорят, из порядочной, но совершенно опустившейся семьи». Авт. горячо надеется, что Лени в ту пору столь же нерегулярно читала газеты, как нынче. Ему (авт.) было бы крайне неприятно видеть Лени поруганной в столь возвышенном христианском стиле (слово «возвышенный» авт. употребляет намеренно).

За это же время авт. убедился в достоверности еще одной важной детали: палочки, которыми Мария ван Доорн в свое время вела счет упоминаниям слова «честь» в речи Пфайферов, приехавших к Груйтенам сватать Лени за своего Алоиса, обнаружены на дверной фрамуге Гретой Хельцен: это слово действительно было произнесено шестьдесят раз. Данный факт доказывает сразу две вещи: во-первых, на показания М. в. Д. вполне можно положиться; во-вторых, двери в квартире Лени не красились в течение тридцати лет.

Авт. удалось также установить значение странного слова «житхристье», затратив для этого немало усилий (оказавшихся, впрочем, бесполезными). Он предпринял несколько (тщетных) попыток выяснить значение этого слова у молодых клириков, ибо слово это, хоть и напоминающее по звучанию «жидкость», упомянуто было, однако, чрезвычайно надежной свидетельницей, бабушкой Коммер, и разговор касался церкви. Итак, первая попытка кончилась неудачей. Многочисленные телефонные переговоры с деятелями церковных учреждений, поначалу (совершенно беспричинно) принимавшими вопрос авт. за розыгрыш и лишь затем весьма неохотно и недоверчиво соглашавшимися выслушать контекст употребления этого слова, проявляли полное безразличие к филологическим изысканиям авт. и попросту вешали трубку (либо клали ее на рычаг). В конце концов авт., окончательно выведенного из себя тщетностью этих попыток, осенила счастливая мысль, которая вполне могла бы прийти ему в голову и раньше: спросить значение непонятного слова у М. в. Д., поскольку услышано оно было им в треугольнике Верпен – Тольцем – Люссемих, то есть в ее родных местах. И Мария без малейшего колебания пояснила, что на местном диалекте это слово означает «Житие Христа»: «Так у нас называют дополнительные уроки Слова Божьего для детей; состоятся они в церкви, и мы, взрослые, тоже их иногда посещали, чтобы освежить свои знания. Но проводились эти уроки обычно по воскресеньям, часа в три, а мы в это время после сытного обеда заваливались спать» (М. в. Д.). Видимо, речь идет о католическом варианте лютеранской «воскресной школы».

Авт. (и без того временно отложивший свои розыски из-за боксерского матча Клей – Фрэйзер) теперь испытывал тяжкие сомнения, вызванные исключительно финансовой стороной его расследований и связанные с этим ущербом, наносимым им финансовому ведомству; другими словами: вправе ли он предпринять поездку в Рим, чтобы попытаться найти какие-то материалы о жизненном пути Гаруспики в главном архиве ее ордена? Встречи авт. с отцами-иезуитами во Фрейбурге и Риме были хоть и интересными в чисто человеческом отношении, но связанные с этими встречами расходы, включая стоимость телеграмм, телефонных разговоров, почтовых отправлений и железнодорожных билетов, с точки зрения проводимых авт. изысканий оказались, безусловно, напрасной тратой средств. Они не дали авт. почти ничего, если не считать подаренного ему лично образка с изображением какого-то святого. В то же время визиты к Маргарет, страдающей расстройством эндокринной и экзокринной системы, стоили авт. какие-то пустяки: он покупал то букетик цветов, то плоскую бутылочку джина, то пачку сигарет; он даже не брал такси, считая, что пройтись пешком будет ему куда полезней, – эти визиты дали авт. возможность выяснить целый ряд весьма существенных и неожиданных подробностей о Генрихе Груйтене. Помимо налоговых соображений авт. смущали и чисто личные: не причинит ли он своим визитом в Рим неприятностей милейшей сестре Цецилии, не поставит ли в неловкое положение сестру Сапиенцию и не повлечет ли этот визит перевод в другое место Альфреда Шойкенса, – правда, не вызывающего у авт. особых симпатий?

Чтобы спокойно обдумать все эти проблемы, авт. отправился на север, в низовья Рейна; ехал он в вагоне второго класса, в поезде без вагона-ресторана и даже без буфета с напитками. Он миновал город паломников Кевелар, миновал родину Зигфрида, вслед за тем город, где Лоэнгрин пережил нервный срыв, потом сел в такси и, отъехав еще пять километров в сторону от железной дороги мимо родных мест Йозефа Бейса, вылез из такси в какой-то деревушке, уже очень похожей на голландскую. Утомленный почти трехчасовой ездой в неудобном поезде и в такси, даже немного раздраженный, авт. решил сперва подкрепиться в закусочной, где весьма приятная блондинка любезно предложила ему жареный картофель из фритюрницы, салат под майонезом и горячие котлеты, а кофе порекомендовала пить в трактире напротив. Окрестности были затянуты плотным туманом, видимость как в парной, и у авт. мелькнула мысль, что Зигфрид во время оно не проскакал в Вормс через этот самый Нифельхайм, а именно отсюда и тронулся. В трактире было тепло и тихо; заспанный хозяин потчевал хлебной водкой двух таких же заспанных посетителей, авт. он тоже налил большую рюмку водки, заметив: «По такой погоде самое лучшее средство от простуды, да и жареную картошку с салатом лучше всего ею запивать», после чего повернулся к своим полусонным гостям и продолжил беседу с ними на местном гортанном диалекте, похожем на выговор голландских колонистов в Индонезии. Хотя авт. удалился от места отправления на какую-то сотню километров, он показался сам себе уроженцем иных, южных широт. Авт. пришлось по душе, что ни заспанные посетители, ни сам трактирщик, пододвинувший авт. вторую рюмку, не проявляли особого интереса к его особе. Главной темой их беседы была церковь, по-местному «кирка», как в конкретном – архитектурном и организационном смысле, так и в абстрактном, чуть ли не метафизическом. Они часто покачивали головами, что-то невнятное бормотали себе под нос, иногда можно было разобрать загадочное слово «паапен» – по всей видимости, не имевшее никакого отношения к злополучному рейхсканцлеру: эти достойные люди вряд ли сочли бы его достойным упоминания. Не мог ли кто-то из этой теплой компании, удивительным образом не заводившей разговора о войне (как-никак, все трое – немцы и сидят, как-никак, в трактире), случайно знать Альфреда Бульхорста? А вдруг и все трое? Ведь возможно или даже вполне вероятно, что они учились с ним в одном классе, а в субботу, только что выкупавшись, с еще не просохшими прилизанными волосами, вместе спешили в церковь на исповедь, в воскресное утро ходили на церковную службу, а после обеда – на те уроки Слова Божьего, которые чуть южнее называют «житхристье», вместе съезжали в деревянных сабо с ледяных горок, изредка совершали набеги в Кевелар и контрабандой притаскивали из Голландии сигареты? Судя по возрасту, они должны были или могли бы знать того, кто в конце сорок четвертого года после ампутации обеих ног отдал Богу душу в госпитале, где работала Маргарет и чью солдатскую книжку пришлось изъять, дабы – хотя бы на время – узаконить существование некоего советского военнопленного. От третьей рюмки авт. отказался и попросил кофе, опасаясь всерьез уснуть в приятной, усыпляющей атмосфере трактира. Не в такой ли туманный день Лоэнгрин пережил здесь, в Нифельхайме, нервный срыв, услышав из уст Эльзы злополучный вопрос? Не здесь ли взошел на челн, влекомый лебедем, чье изображение благодарные потомки не постеснялись использовать для этикетки маргарина? Кофе был очень хорош; подававшая его женщина лишь просунула в приоткрытую дверь из кухни подносик с кофейником и молочником, так что авт. успел заметить только ее полные розовато-белые руки; хозяин щедро насыпал на блюдце горку сахара, а в молочнике вместо молока оказались сливки. В голосах собеседников, все еще приглушенных, теперь слышались сердитые нотки; слова «кирка» и «паапен» попадались по-прежнему. Почему, ну почему Альфред Бульхорст не родился тремя километрами западнее? А если бы родился западнее – чью солдатскую книжку украла бы в тот день Маргарет для Бориса?