Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 65)

Клементина проводила авт. до ворот обширнейшего парка (кипарисы, пинии, олеандры и т. д.); идти надо было довольно далеко, метров четыреста, и они в светском тоне беседовали о литературе. Выйдя на шоссе, откуда открывалась желтовато-красная картина Вечного города, авт. сунул в руку Клементине непочатую пачку сигарет, и она с улыбкой спрятала ее в широкий рукав своей необъятной рясы, этого бесформенного одеяния, под складками которого угадывалась возможность спрятать и более крупные предметы. И вот здесь-то, в ожидании автобуса, едущего к центру города, в сторону Ватикана, авт. вдруг счел уместным сбросить платонические путы; он подтолкнул Клементину к просвету между двумя молодыми кипарисами и без всякого смущения поцеловал ее в лоб, в правую щеку, а потом и в губы. Она нисколько не сопротивлялась, только вздохнула и сказала: «Ах да…» Потом помолчала и, улыбнувшись, в свою очередь поцеловала авт. в щеку. А услышав звук приближающегося автобуса, сказала: «Заходите еще… Только без роз, пожалуйста».

Без долгих объяснений читателю ясно, что авт. счел поездку в Рим удачной; вероятно, столь же ясно, что он решил не откладывать отъезд, дабы сразу же не поставить в ложное положение некую особу: а поскольку авт. не придерживается пословицы «Тише едешь – дальше будешь», он решил проделать обратный путь на самолете, раздираемый душевными муками, не оставляющими его в покое по сей день и вызванными неразрешимой для него проблемой: должен ли он рассматривать поездку в Рим как сугубо личную или же как профессиональную, а если верно и то и другое, то в какой пропорции расчленить связанные с ней расходы. Покой, – правда, всего лишь наполовину, – авт. потерял еще и по другому поводу, из-за вопроса, опять-таки мучившего авт. как в личном, так и в профессиональном плане: стремилась ли К. – весьма изощренно – устроить паблисити «розовому чуду» в Герзелене или же, наоборот, столь же изощренно пыталась это паблисити предотвратить? И как авт. вести себя, если удастся разгадать замысел любимого существа: объективно, как повелевает профессиональный долг, или субъективно, как подсказывает ему сердечная склонность к К. и желание быть ей полезным?

Авт., поглощенный решением этой четырехступенчатой задачи, встревоженный и, можно даже сказать, в расстройстве чувств, после благоухающей римской весны попал прямиком в хмурую отечественную зиму: в Нифельхайме снег, обледенелое шоссе, мрачный таксист, проклинающий все и вся и то и дело грозящийся кого-то там удушить, пристрелить, прикончить или хотя бы исколошматить, и в довершение всего – жестокое разочарование: весьма нелюбезный прием, оказанный ему в Герзелене угрюмой и неразговорчивой пожилой монахиней, грубо спровадившей его от монастырских ворот со словами, смысл которых авт. даже не сразу уловил: «Газетчиками мы уже сыты по горло!» Чтобы как-то утешиться, авт. прогулялся вдоль монастырских стен (общая длина по периметру примерно пятьсот метров), полюбовался видом на Рейн, запертой на замок деревенской церковкой (здесь в свое время прислуживали мальчишки, вопившие от восторга, лаская кожу Маргарет). Здесь некогда жила Лени, здесь Гаруспика была похоронена, выкопана, опять зарыта, еще раз выкопана и, наконец, сожжена. И ни одной, решительно ни одной лазейки в монастырских стенах! Так что авт. волей-неволей пришлось отправиться в деревенский трактир, где, однако, вовсе не царили тишь да покой, как на родине Альфреда Бульхорста. Наоборот, здесь было людно и шумно, и авт. моментально попал в перекрестье подозрительных взглядов со стороны лиц, явно не относящихся к местным жителям и отмеченных несомненными чертами принадлежности к газетной братии: когда авт. спросил хозяина, стоявшего за стойкой, нет ли у того свободной комнаты, насмешливый хор тут же подхватил: «Предоставьте ему номер в Герзелене, причем немедленно и вопреки», а отдельные, особо язвительные, голоса добавили: «А не угодно ли вашей милости получить номер с видом на монастырский сад?» И когда авт. по наивности кивнул в ответ на этот вопрос, одетые по последней моде дамы и господа, заполнившие зал, буквально взвыли от восторга, когда же авт. вновь попался на их удочку и ответил утвердительно на издевательский вопрос, не хочет ли он лично заглянуть в заснеженный монастырский сад, его уже окончательно и бесповоротно зачислили в разряд безнадежных тупиц; но потом, смилостивившись, все принялись просвещать авт. (хозяин трактира в это время едва поспевал разливать вино и цедить из бочки пиво): неужели он ничего не слышал про то, о чем кричат на всех углах? Что в здешнем монастырском саду открыли горячий источник, благодаря которому зимой расцвел розовый куст; что монахини, пользуясь правом распоряжаться монастырской территорией по своему усмотрению, собственноручно огородили щитами соответствующий участок сада; что вход на колокольню закрыт, но что осаждающие уже послали в соседний университетский город (тот самый, где Б. X. Т. беседовал tête-à-tête с Гаруспикой! – Авт.) на фирму по сносу зданий за специальной лестницей, выдвигающейся на высоту двадцать пять метров, чтобы «заглянуть наконец в чертову кухню этих монашек». Все обступили авт., который даже не мог взять в толк, каким простаком он выглядел в глазах всех этих корреспондентов ЮПИ, ДПА и АФП; среди них оказался даже один представитель АПН, который вместе с чешским журналистом из ЧТК был полон решимости «сорвать маску с клерикальных фашистов и разоблачить очередную предвыборную махинацию ХДС». Протягивая авт. кружку пива, в общем весьма доброжелательный журналист из АПН сказал: «Знаете, в Италии мадонны во время выборов вдруг начинают плакать настоящими слезами; а теперь вот и в ФРГ в монастырском саду забил горячий ключ и посреди зимы расцвели розы именно в том месте, где похоронена некая монахиня, которая, как нас пытаются уверить, в свое время была изнасилована при занятии Восточной Пруссии Советской Армией. Во всяком случае, утверждают, что вся эта история как-то связана с коммунистами; а что могут коммунисты сделать монахине, кроме как ее изнасиловать?» Авт., информированный гораздо лучше большинства присутствующих и всего пять часов назад на холме с видом на Рим поцеловавший щечку, которую при всем желании нельзя было бы назвать пергаментной, решил капитулировать и дожидаться газетных сообщений. Заниматься выяснением истины в сложившихся обстоятельствах было делом явно бесперспективным. Неужели Лени и впрямь каким-то замысловатым образом впутали во всю эту story?[14] Неужели Гаруспика и впрямь превратилась в горячий источник? Выходя из трактира, авт. еще успел услышать, как за его спиной одна из сидевших в зале журналисток нарочито пронзительным голосом запела: «И роза расцвела…»

На следующий день в утреннем выпуске газеты, уже цитировавшейся авт., он прочел «Заключительное сообщение о загадке Герзелена»: «Выяснилось, что странное явление, лишь восточной прессой язвительно поименованное «Новоявленное герзеленское чудо – зимние розы», на самом деле имеет под собой вполне реальную почву. Как показывает само название Герзелен, происходящее от древнего Гейзир (в старину Герзелен назывался Гейзиренхайм, что означает «дом гейзеров»), в Герзелене уже в IV в. н. э. били горячие источники. По этой причине здесь, в небольшом замке, находилась резиденция королей, просуществовавшая до той поры, когда источники вновь иссякли. Как заявила настоятельница монастыря сестра Сапиенция в интервью, данном только нашей газете, монахини не поверили в чудо и не распространяли о нем слухов. Вероятно, слово «чудо» каким-то образом попало в газеты усилиями бывшей ученицы с давних пор существующей здесь монастырской школы, женщины, с которой у монастыря сложились обоюдно неприязненные отношения и которая впоследствии сблизилась с КПГ. В действительности же, как подтвердили специалисты, речь идет о внезапной активизации горячих источников, в результате чего расцвело несколько розовых кустов. Однако нет никаких, абсолютно никаких оснований предполагать, как подчеркнула сестра Сапиенция – современная, реально мыслящая, просвещенная монастырская деятельница с широким кругозором, – что здесь замешаны какие-то сверхъестественные силы».

Авт. без всяких колебаний рассказал Маргарет о чуде с розами и горячим источником, а также о закулисной стороне этого чуда (она просияла, поверила каждому слову авт. и настоятельно посоветовала ему поближе познакомиться с Клементиной) и даже Лотту посвятил в эту историю, не убоявшись неминуемых насмешек с ее стороны (Лотта, естественно, объявила чудо жульничеством, а авт. тут же зачислила в малоприятную категорию «монастырских прихвостней» – «в буквальном и переносном смысле»); но вот Лени авт. никак не мог решиться рассказать о странном происшествии в Герзелене и хотя бы бегло коснуться результатов своих архивных изысканий в Риме. А ведь и Б. X. Т., как казалось авт., имел право узнать, какая чудодейственная сила приписывается праху некогда дорогой ему женщины через двадцать семь лет после ее погребения. Тем временем видные геологи, поддержанные некоторыми деятелями одной нефтяной компании, поспешившей использовать казус с розами в своих рекламных целях, провели компетентную экспертизу, подтвердившую «абсолютно естественную природу данного явления»; и только часть восточноевропейской прессы упорно придерживалась своей первоначальной версии и писала: «Чудо» в Герзелене – предвыборный трюк реакционеров – провалилось под неустанным нажимом социалистических сил. Теперь реакция вынуждена обратиться за поддержкой к псевдоученым природоведам, тем самым еще раз доказав, что наука при капитализме – всего лишь послушная служанка реакционных сил».