Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 50)

Авт. своими глазами видел, к примеру, следующий документ: «Коменданты концентрационных лагерей выражают недовольство тем, что от 5 до 10 % русских военнопленных, направляемых для ликвидации в лагерь, прибывают к месту назначения мертвыми или умирающими. Из-за этого создается впечатление, что концентрационные лагеря таким образом избавляются от этой категории заключенных.

В частности, установлено, что при пеших переходах, например, от станции к лагерю, довольно значительная часть военнопленных умирают или падают от истощения, и их приходится подбирать машине, следующей за колонной.

Не представляется возможным сохранить эти факты в тайне от немецкого населения.

Несмотря на то, что транспортировка заключенных до лагеря производится, как правило, подразделениями вермахта, население приписывает вышеупомянутые факты войскам СС.

Дабы впредь по возможности избежать подобных инцидентов, приказываю принять безотлагательные меры к тому, чтобы вызывающие особые опасения русские военнопленные, т. е. лица, обнаруживающие явные симптомы летального исхода (например, острая дистрофия) и непригодные даже для короткого пешего перехода, впредь не допускались к транспортировке в концентрационные лагеря для последующей ликвидации. Подпись: Мюллер».

Читателю предоставляется возможность поразмышлять над словосочетанием «значительная часть» применительно к кандидатам на тот свет. Общеизвестно, однако, что еще в 1941 году существовала проблема «ликвидации», а ведь тогда германский рейх был еще достаточно велик. Четыре года спустя этот самый рейх черт знает до чего уменьшился, а «ликвидировать» или «устранять» приходилось не только советских военнопленных, евреев и т. п., но и весьма значительное число немцев – дезертиров, саботажников и коллаборационистов, а кроме того, надо было еще очистить концентрационные лагеря от заключенных, а города от женщин, детей и стариков, поскольку соответствующему противнику было решено оставить одни развалины.

Разумеется, возникли также проблемы морального или же гигиенического порядка. Например:

«Старосты сельских населенных пунктов, среди которых имеется немало взяточников, нередко поднимали и поднимают ночью с постелей заранее намеченных ими лиц из числа квалифицированных рабочих и держат их в подвалах взаперти вплоть до отправки. Ввиду того, что этим лицам часто не дают времени на сборы, многие из них прибывают на сборные пункты для квалифицированной рабочей силы без надлежащей экипировки (т. е. без обуви, смены одежды, миски и кружки для еды и питья, без одеяла и т. д.). В особо вопиющих случаях вновь прибывших приходится незамедлительно отсылать обратно, дабы они захватили с собой самое необходимое. Угрозы и избиения со стороны местных полицейских, производимые в тех случаях, когда специалисты, рабочие и работницы, задерживаются на сборных пунктах, становятся обычным явлением, о чем сообщают большинство сельских общин; женщин-работниц избивают иногда до такой степени, что лишают их возможности перенести транспортировку. Об одном особо злостном избиении я сообщил начальнику местной полиции (господину полковнику Замеку) и потребовал наложить на виновного строгое взыскание (селение Созолинково, окр. Дергачи). В свое оправдание упомянутые старосты и полицаи обычно ссылаются на германский вермахт и мотивируют свой произвол тем, что действуют якобы по поручению военного командования. В действительности же военнослужащие вермахта повсеместно проявляют по отношению к квалифицированным рабочим, равно как и к украинскому населению вообще, исключительную доброжелательность. К сожалению, нельзя сказать того же о некоторых органах германской администрации. Для иллюстрации вышесказанного остается упомянуть, что однажды на сборный пункт прибыла женщина, не имевшая на теле почти ничего, кроме нижней сорочки».

«На основе полученной информации обращаем ваше внимание на недопустимость содержания рабочих в запертых вагонах в течение многих часов, лишая их, таким образом, возможности удовлетворить свои естественные надобности. При транспортировке рабочей силы необходимо через определенные промежутки времени предоставлять людям возможность запасаться питьевой водой, мыться и справлять нужду. Нам были продемонстрированы вагоны, в которых рабочими были проделаны отверстия для удовлетворения своих естественных надобностей. Однако при приближении транспорта к крупным железнодорожным узлам рекомендуется делать остановку для этой цели на значительном удалении от вышеозначенных узлов».

«К нам поступили донесения о наличии непорядков в дезинсекционных пунктах; так, мужской персонал пункта, а также другие посторонние мужчины находятся в помещениях женских душевых (имели место даже случаи, когда женщин мыли!). Такие же нарушения случаются и в мужских душевых, нередко обслуживаемых женским персоналом. Кроме того, поступили сведения о том, что немецкие военнослужащие фотографировали женщин, находившихся в душевых. Поскольку транспортировке в последние месяцы подвергалось в основном украинское население, а женская часть этого населения отличается нравственным здоровьем и воспитана в строгих правилах, такое обращение надо рассматривать как оскорбительное для национального достоинства транспортируемых. Согласно дошедшим до нас донесениям, указанные непорядки были устранены в результате вмешательства начальника состава. Факт фотографирования имел место в Галле, факты, упомянутые в начале письма, – в Киверце».

Неужели сексуальная революция началась уже в те далекие времена и снимки, которые навязывают нам сейчас, немцы нащелкали в «вошебойках» для восточноевропейских рабов?

Для нас важно понять, что завоевание целых континентов или миров не такое уж простое дело и что у завоевателей возникали свои проблемы, которые они пытались решить с чисто немецкой основательностью и с чисто немецкой педантичностью фиксировали в соответствующих документах. Только никакой импровизации! Естественные надобности остаются естественными надобностями, и негоже людей, предназначенных на казнь, доставлять к месту назначения уже в виде трупов! Это безобразие, с этим надо кончать! Негоже, чтобы в «вошебойках» мужчины намыливали спину женщинам, а женщины – мужчинам и чтобы все это еще и фотографировалось! Так не делают. И руки, и фотопленка должны оставаться чистыми. Может быть, в процесс «сам по себе» вполне корректный затесались преступники и нравственные уроды?

Поскольку «спор о трупах» за истекшее время стал типичной приметой современной войны с использованием обычных видов вооружений, а преступники и нравственные уроды – к тому же в военной форме! – как всем известно, совершают насилие и измываются над женщинами и даже все это фотографируют, мы не станем больше утомлять читателя ссылками подобного рода.

Итак, где же и каким образом могли пережить это время наши герои – беременная Лени, деликатный Борис, энергичная Лотта, чересчур жалостливая Маргарет, а также Грундч, этот земляной червь, и Пельцер, который «никогда не был извергом»? И что произошло в марте 1945 года с Марией, с Богаковым, с Виктором Генриховичем, со старым Груйтеном и многими другими?

Для начала заметим, что примерно под новый, 1945 год Борис обрек Лени на совершенно излишние трудности, о которых Лени не упоминает, Маргарет рассказывает все, а Мария и Лотта ничего не знают. В последнее время за Маргарет установили строжайшее наблюдение, дабы авт. не мог передать ей что-либо недозволенное (лечащий врач в разговоре с авт.: «Понимаете, пациентке сейчас просто необходимо поголодать четыре-пять недель, чтобы мы могли привести ее эндокринную и экзокринную системы хотя бы в относительный порядок: в данный момент они настолько нарушены, что я не удивлюсь, если из грудных желез у нее потекут слезы, а из носа – моча. Итак: разговаривать с ней можно, приносить ничего нельзя»). Маргарет, уже свыкшаяся с полным воздержанием и даже возлагающая на него надежду на исцеление: «Немного денег вы мне все же оставьте (что авт. и сделал!). Ну вот, в то время я до того разозлилась на Бориса, что готова была его растерзать; только потом, когда мы все вместе сидели в укрытии и познакомились, я поняла, какой он умный и деликатный; но тогда – в конце сорок четвертого или немного раньше, на Рождество, а может, и в самом начале сорок пятого, на Богоявление, но никак не позже – Лени опять озадачила нас новым именем – правда, на этот раз, по крайней мере, знала, что так зовут писателя, к тому же покойного, так что хоть не пришлось висеть на телефоне и узнавать, кто он такой. И опять речь шла о книжке, автором ее был некий Франц Кафка, а книжка называлась «В исправительной колонии». Я потом спросила Бориса, неужели он не понимал, какую беду мог накликать на Лени? Это надо же – в конце сорок четвертого (!) подсказать ей книжку писателя-еврея. Знаете, что он мне ответил? «У меня тогда голова шла кругом, столько всего надо было обдумать. Я совсем об этом забыл». И Лени опять помчалась в библиотеку – во всем городе работала одна, последняя, – и заполнила формуляр; на ее счастье, библиотекаршей оказалась пожилая порядочная женщина, которая тут же порвала формуляр, отвела Лени в сторонку и сказала ей слово в слово то же самое, что ответила ей настоятельница монастыря, когда Лени пристала к той с расспросами о Рахили: «В своем ли вы уме, дитя мое? Кому пришло в голову посылать вас в библиотеку за этой книгой?» Хотите верьте, хотите нет, но Лени и тут не отступилась. Пожилая библиотекарша, наверное, сразу сообразила, что Лени никакая не провокаторша, потому-то и отвела ее в сторонку, а там уже четко и ясно растолковала, в чем дело: Кафка этот – еврей, все его книги запрещены, сожжены и так далее, ну а Лени, ясное дело, и ей задала этот свой вопросик наповал: «Ну и что?»; и тогда библиотекарша просветила Лени – поздновато, зато основательно – насчет того, как нацисты вообще относятся к евреям, и дала ей в руки «Штюрмер» – эта газетенка в библиотеке, конечно, имелась – и все еще раз разжевала; так что ко мне Лени явилась, уже кипя от возмущения. Наконец-то до нее дошло, что к чему. Однако она и после этого не сдалась. Вбила себе в голову раздобыть этого Кафку и прочесть; и своего добилась! Взяла и поехала в Бонн: решила разыскать там профессоров, которым ее отец некогда строил виллы; она знала, что у тех дома большие библиотеки; и нашла-таки одного старичка пенсионера лет под восемьдесят – сидит себе дома, в книжках копается; и знаете, что он ей сказал: «В своем ли вы уме, дитя мое? Именно Кафка вам понадобился? А почему не Гейне?» Все же старичок принял в Лени большое участие, припомнил и Лени, и ее отца, но этой книжки у него самого не было. Ему пришлось обратиться к одному коллеге, потом к другому, пока не нашел такого, который ему доверял, которому он сам мог довериться и у которого к тому же была книжка. Все это оказалось не так просто, скажу я вам, на поиски книжки ушел целый день, и домой она явилась уже за полночь, но с книжкой в сумке. А почему не просто? Потому что надо было не только найти человека, которому старичок профессор мог довериться и который бы ему самому доверял, этот человек должен был еще и довериться Лени, то есть не только иметь книгу, но и согласиться отдать ее в чужие руки! Книгу имели два коллеги старичка профессора, но первый не захотел с ней расстаться. Ну, не бред ли вся эта затея? И что им, Борису и Лени, втемяшилось в голову?! Заниматься такой ерундой, когда речь идет о жизни и смерти, когда гибель грозит на каждом шагу. А тут, на наше несчастье, заявился еще и мой благоверный, ведь мы все ютились в его коттедже. В Шлёмере ни следа не осталось от прежнего светского льва, весь его блеск сошел на нет: приплелся совершенно обессилевший и почему-то в солдатской форме, но без документов; оказалось – еле удрал от французских партизан, те совсем было собрались пустить его в расход. Не знаю… Я все же как-то была к нему привязана; он всегда относился ко мне по-доброму, ничего для меня не жалел и по-своему тоже был ко мне привязан, может, даже любил. А теперь приполз такой несчастный, такой жалкий и растерянный и сказал мне: «Маргарет, я наворотил за свою жизнь таких дел, что теперь мне каюк, куда ни сунься: и у французов, и у немцев, которые «за», и у тех немногих, что «против», и у англичан, и у голландцев, и у американцев, и у бельгийцев; а уж если попадусь русским и те дознаются, кто я такой, то я и вовсе пропал. Впрочем, попадись я немцам, которые еще у власти, я тоже пропаду со всеми потрохами. Помоги мне, Маргарет». Поглядели бы вы на него раньше! Раскатывал по городу только на такси или на казенной машине, по три раза в год приезжал в отпуск, и, конечно, не с пустыми руками, и всегда был находчив и весел, а теперь дрожал, как жалкий мышонок, и боялся всех на свете, от немецких патрулей до американцев. И тут мне впервые пришла в голову мысль, до которой нужно было бы раньше додуматься. В госпитале умирало много раненых, их воинские документы, естественно, собирали, складывали в одно место, регистрировали, а потом отсылали либо в их часть, либо еще куда; во всяком случае, я точно знала, где лежат эти документы, и знала, что некоторые раненые их не сдают, а у других, поступивших к нам с тяжелыми ранениями, медперсонал старался побыстрее содрать окровавленные лохмотья, тут уж было не до бумаг, и они, как правило, пропадали. Что же я сделала? В ту же ночь я стащила три солдатские книжки – их там было навалом и можно было выбрать подходящие, то есть чтобы фотографии хоть как-то соответствовали Борису и Шлёмеру по возрасту и приметам. Взяла, значит, двух блондинов в очках лет двадцати четырех – двадцати пяти и одного худощавого брюнета без очков лет под сорок, то есть в возрасте Шлёмера; эту книжку я ему и вручила. Отдала ему также все наличные деньги, собрала на дорогу хлеба, масла и сигарет и проводила его в путь под новым именем – Эрнст Вильгельм Кайпер; это имя, а также домашний адрес этого Кайпера я себе записала – все же хотелось знать, что со Шлёмером станется. Как-никак, мы с ним шесть лет были женаты, хотя и виделись от случая к случаю. Я посоветовала Шлёмеру отправиться прямым ходом в армию, в какой-нибудь фронтовой штаб, это самое безопасное место, раз уж все на него зуб имеют. Он согласился. Когда мы прощались, он плакал, и если вы не видели моего супруга до сорок четвертого года, вам не понять, что это значит: плачущий, скулящий, раздавленный Шлёмер, благодарно целующий мне руку. Поскулил, как собачонка, – и ушел. Никогда его больше не видела. Из любопытства я потом съездила к жене этого Кайпера в угольный район около Буэра, – понимаете, мне все же хотелось узнать, как и что… Оказалось, что она вторично вышла замуж; я ей наплела, мол, выхаживала ее мужа в госпитале, он умер на моих руках и перед смертью просил меня наведаться к ней. Бабенка она была бедовая и бойкая на язык, скажу я вам. Сразу меня огорошила: «О каком муже вы говорите? Если об Эрнсте Вильгельме, то он умер уже дважды – один раз в госпитале, а второй раз – в какой-то жуткой дыре где-то там у вас в горах, она называется Вюрзелен». Стало быть, Шлёмер умер! Не скрою, я облегченно вздохнула. Все же лучше умереть в какой-то деревушке, чем быть повешенным нацистами или расстрелянным партизанами. Он оказался самым настоящим военным преступником – вывозил людей из Франции, Бельгии и Голландии на принудительные работы в Германию, и начал этим заниматься еще в тридцать девятом, по образованию-то он был коммерсант. Из-за него меня долго таскали на допросы, а потом забрали у меня дом вместе со всем, что в нем было, разрешили взять только мои личные вещи. Видимо, Шлёмер воровал по-крупному и вообще был здорово нечист на руку – и взятки брал, и еще много всего за ним водилось, а потом погорел… Вот таким манером в сорок девятом году я оказалась на улице, в самом буквальном смысле на улице, где я, пожалуй, в какой-то степени и сейчас нахожусь. Да, у меня и по сей день нет своего угла, хотя Лени и другие старались как-то устроить мою жизнь. С полгода я даже жила у Лени, но дольше там было оставаться нельзя, потому что ко мне ходили мужчины, а малыш, ее сын, подрастал и однажды спросил меня: «Маргарет, скажи, почему дядя Гарри – так звали английского сержанта, с которым я тогда встречалась, – почему дядя Гарри хочет раздавить тебя? Он все время на тебя наваливается» (Маргарет снова покраснела. – Авт.).