Генри Торо – Уолден, или Дикая жизнь в лесу (страница 8)

Одна плотная рубашка греет лучше трёх тонких рубищ, и дешёвая одежда доступна большинству людей. Тёплое пальто обходится в пять долларов, и может прослужить пять лет, грубые, плотные брюки стоят два доллара, полтора – сапоги бычьей кожи, четверь доллара – летняя шапка, шестьдесят два с половиной цента – вязаная зимняя – но высшая честь связать её себе самому, ибо тогда она достаётся даром.

И неужто бедняку, облачённому таким образом, бедняку, который одевается на сроедства, добытые честным трудом, не встретятся честные, нормальные люди, готовые воздавать подобающее ему уважение?

Когда мне пнриходится обращаться к портнихе, чтобы заказать наряд определённого фасона, обычно портниха надувается от важности и говорит мне: «Этого уже давно никто не носит!» таким голосом, как будто это глаголет выпавшая из Эдема Дельфийская Сивилла, которой наплевать, кто там что носит, и каоторая вещает с видом зачарованного гипер-авторитета, мстительного, как сам Рок. Мне не так просто изложить в словах, что мне нужно, и ей трудно поверить, что такой тип, как я, говорит всерьёз и вообще в мире ещё есть такие неблагоразумные, странные персонажи, как я. Прослушав её очередной перл, я, как палочник, на время замираю, смакуя в глубокой задумчивости её основные тезисы, пробуя на язык каждое слово из её нагорной проповеди и пытаюсь добраться до сути её мессиджа и уяснить, кем же мне всё-таки приходятся эти «Ничевоки» и откуда у них такой авторитет в вопросах, которые касаются только меня.

Я мог бы ответить ей с обычной для меня торжественной помпой, даже не муточняя, кто же такие эти «ничевоки»: «Да, вы правы, до сего времени не носили, но уже начали!»

Хочется спросить, и зачем ей обмерять меня, когда она замеряет не золотники моего характера, а только ширину плеч, как будто я – обычная вешалка?

Не грации и не Парки – наши Боги, а Мода. Лишь она, мода уверенно и планомерно, авторитетно и веско ткёт, прядёт, кроит и шьёт для нас.

Самая распрекрасная парижская макака примеряет путевую каскетку, и, чу, вослед за ней все американские мартышки примеряют то же самое. Здравому уму только бы не отчаяться в бесплодных попытках добиться от близких простоты и примерной честности.

Это можно сделать, только засунув обывателей под огромный пресс – только так из них можно выдавить старые, замшелые понятия, и это нужно сделать так, чтобы они ничего не заметили и вскочили на ноги, а не то, глядишь, среди них обязательно всё равно заведётся какая-нибудь скрытая гнильца, причём откуда она взялась, где её источник, так и останется неясно, потому что из этих людей такие вещи не выжучь и дьявольским огнём, и почти наверняка любые трубы пропадут втуне. Однако, не следует забывать, что семена египетской пшеницы до нас донесла мумия!

На круг, честно говоря, едва ли кто в радиусе тысячи миль от меня способен утверждать, что нынешние времена подняли искусство облачать себя насамом деле на уровень истинного искусства. В основном люди носят то, что им доступно, хотя, возможно, предаются мечтам о графских одеяниях и королевских башмаках с золотыми пряжками. Они, подобные матросам, выброшенным на берег необитаемого острова, бегают по берегу, разысыкивая всё, что выброшено на берег морем, и, лишённые выбора, и с ликованием облачаются во всё, чем их одарила Стихия. А когда, оглядывая друг друга, видят результаты этих модных дефиле, давятся от смеха при виде явленных им чучел. Каждое новое поколение снисходительно посмеивается над модами века минувшего, благоговейно взирая на моды века грядущего.

Прикид Генриха VIII или изюминки одежд королевы Елизаветы едва ли кто не найдёт столь же смешными, как если бы они были набедренными повязками монархов Больших Каннибальских островов. Костюм, хороший костюм – всегда порождение конкретного человека и времени. Если костюм не связан с человеком, он выглядит крайне жалко или нелепо. Один лишь серьезный взгляд, брошенный из одежды, одно лишь искреннее, чистое сердце, которое скрыто под ней, только они сдерживают невольный смех и освящают любой наряд на теле человека. Случись у Арлекина приступ колик, его костюм будет поневоле переживать его позор вместе с ним. Увы, лохмотья бедняка-солдата, сражённого ядром, окрашиваются всегда имперским пурпуром.

Варварские, младенческие пристрастия мужчин и женщин, заставляющие их стремиться всё время к новым фасонам, толкают толпы двуногих с дурацкой ухмылкой вращать калейдоскопом, случайным образом выкидывая конфигурацию, которая сегодня обеспечивает максимальный спрос на рынке. Только одни фабриканты в курсе того, что происходит на самом деле, только они знают, что этот выбор – всего лишь случайная прихоть Фортуны. Два идентичных рисунка ткани, отличающихся всего лишь парой нитей, имеют совершенно разную торговую судьбу, один рисунок пользуется популярностью и его хорошо раскупают, в то время, как другой залеживается в лавках, дожидаясь своего часа, который наступает в следующем сезоне, когда этот второй узор вдруг начинает входить в моду, идти на ура и пользоваться спросом. Сравнивая это с татуировкой, понимаешь, что татуировка не так омерзительна, как полагают многие. По крайней мере, татуировку трудно назвать варварством, потому что здесь рисунок намертво впечатан в кожу и изменению не подлежит.

Я никогда не поверю, что наша фабричная система даёт лучшие возможности для того, чтобы одеть людей. Положение на этих фабриках с каждой минутой становится схожим с положением рабочих в Англии, и дивиться тут нечему, потому что видно, что цель капитализма отнюдь не в том, чтобы облачить людей в крепкие, качественные и внешне пристойные одежды, а в том, чтобы непрерывно обогащать какого-нибудь фабриканта обуви. В конце концов, ни для кого не секрет, что человек способен добиться успеха только там, где перед ним стоит пристойная цель. Поэтому, чтобы неудача или банкротство не постигло вас на первых шагах, ставьте цели как можно более высокие, весомые и благородные.

Касаемо же крыши над головой, невозможно отрицать, что она является ныне первостепенной жизненной необходимостью, при том, что можно привести массу примеров, когда люди умудрялись месяцами, годами обходиться вообще без крова над головой, и даже в гораздо более суровом климате, чем наш. Тому есть надёжные свидетели.

У Сэмюэла Лэнга мы находим сообщение, что «лапландец в наряде из шкур, с меховым мешком на голове и плечах, способен проспать на снегу сколь угодно много ночей, и это на морозе, который за одну ночь заморозил бы любого путника в шерстяной одежде». На его глазах они спали на морозе. Интересна его ремарка по этому поводу: «При самом пристальном взгляде они не выглядят крепче иных представителей человеческой породы». Но скорее всего дальние предки человека, жившие в норах, уже несли на себе ген предпочтительного обретания в многоярусных норах, и генетически у человека со словом «уют» связано понятие «норы», «крова», «кровли», от которых его фантазия простирает длани к понятию «Семья», «Дом», «Домашний уют». Чем севернее территории, тем эти связи всегда были крепче, в то время, как для широт, где и зимой невозможно при всём желании замёрзнуть, где трети года стоит жара, часто «кровом» могло послужить даже просто некое подобие лёгкого зонтика. В условиях нашего климата, тем более летом дом используется лишь как ночное укрытие. Индейская мифология определяла вигвам, как дневной переход, и количество вырезанных на коре вигвамов демонстрировала, сколько раз люди останавливались здесь на ночлег. Что спорить, своими физическими характеристиками человек отнюдь не самое мощное животное на свете, и ему поневоле требуется некая перегородка, отделяющая его от внешнего мира, сужающая его мировоззрение. Выгородить себе постоянное, надёжное укрытие – это было навязчивой идеей тысячелетий существования. На первых порах он жил в природе, нагой, под грозами и Солнцем открытого неба, но если в благие летние времена, в ласковые летние дни его жизнь была вполне сносной, то зимой или осенью, под ночными ливнями или снегопадами, во время бурь и ветров, не говоря уже об испепеляющем Солнечном зное тропических зон, человеческий род мог легко подвергнуться смертельной опасности и погибнуть в самом начале своего исторического пути. Как известно, Адам и Ева додумались прикрыться лиственным кровом ещё до того, как у них появилась одежда. Хотя человеку требуется и духовное тепло, тепло единения человеческого сообщества, но в первую очередь ему требуется тепло физическое – крыша над головой и очаг. Можно пофантазировать, как давным-давно, в то время, когда человечесво ещё баюкало в своей колыбели, какой-то смертный, слабый, голый пассионарий впервые нашёл приют в ращелине между скалами. Его разума хватило на то, чтобы оценить произошедшее изменение – ему стало легче. Человеческий младенец испытывает первую вспышку разума в мозгу и разум приходит к нему вдруг, в одно мгновение с невиданной резкостью он начинает видеть красоту окружающего мира, и с этого момента начинает расширяться шаг за шагом его мир, более того, с каждым шагом его всё более и более манит горизонт, он всё более желает удаляться от своего очага, и даже холод и зной не останавливают его любознательность.