Генри Торо – Уолден, или Дикая жизнь в лесу (страница 18)

Эти священные дрожжи, которые многие поколения почитали духом хлеба, его spiritus, волшебным образом ожививший его грубую клетчатку, и поэтому тщательно охраняемый, подобно божественному девственному огню, – вполне вероятно, что в Америку они были доставлены в запечатанной бутыли на каком-нибудь «Мэйфлауэре», и с тех пор их мощные пряные валы всё выше вздымались, все шире растекались по всей стране, – так вот я эти дрожжи регулярно добывал в деревне и заботливо переносил в свой чертог, как величайшую ценность. Так могло продолжаться до сей поры, если бы я однажды не совершил ошибку и, забыв правила их использования, не обдал их крутым кипятком, благодаря чему сразу обнаружилось, что в этих дрожжах никакой необходимости не было. Моему читателю должно быть понятно, что свои маленькие открытия я совершал скорее не синтетическим, а аналитическим методом – и таким образом с этого момента смог совершенно обходиться без них, хотя со всех сторон слышались осуждающие голоса, наперебой твердившие устами опытных домохозяек, что без дрожжей получить качественный, настоящий хлеб невозможен, а злопамятное местное старичьё гарантировало мне скорый упадок сил или даже смерть.

Одно скажу – я твёрдо убедился, что дрожжи – отнюдь не главный ингредиент хлеба, ибо, прожив без них целый год, я наконец избавился от томительной докуки плестись в деревню, а потом возвращаться с бутылкой, в которой болталась мутная жидкость, которая порой, к моему величайшемук смущению, могла вытолкать прямо на меня пробку со всем содержимым бутыли. Нет, думал я, обходиться без такой заморочи гораздо проще, чище и достойнее.

По своей природе человек – существо гораздо более приспособленное к различным условиям существования, различным климатам и разному рельефу, чем любое из животных планеты. В свой хлеб я поклялся не класть ни соли, ни соды, ни других кислот или щелочных составов, и свято выполнял свою священную клятву. Я подозреваю, что мне удалось переоткрыть древний рецепт хлебопечения, изобретённый за два века до христианской эры Марком Порцием Катоном «Panem depsticium sic facito. Manus mortariumque bene lavato. Farinam in mortarium indito, aquae paulatim addito, subigitoque pulchre. Ubi bene subegeris. defingito, coquitoque sub testu». насколько я могу понимать, это значит в переводе: «Хлеб пеки так: лучше прежнего вымой руки и квашню. Ссыпь муку в квашню. Воду вливай медленно и не спеша, вымешивай всё тщательно. По окнчании замеса придай хлебу приятную форму и выпеки в закрытой керамической посуде», (Для меня – в кастрюле). Ни о каких дрожжах тут мы не найдём ни слова. Однако, при всё моём желании я имел эту целительную «опору жизни» в своём доме далеко не каждый день. Иной раз мой кошелёк опустевал настолько, что я мог обходиться без хлеба по месяцу, или даже по несколько месяцев кряду.

Любой обитатель Новой Англии с легкостью мог бы сам вырастить свой хлеб в нашем краю, ибо это исконный край ржи и кукурузы, и таким образом ни в малейшей степени не зависеть от коньюктуры крайне изменчивых и коварных рынков, цены на которых пляшут, как блохи на сковородке.

Но при этом мы так ушли от природной простоты и свободы, что даже в Конкорде ныне можно крайне редко найти в лавке свежей кукурузной муки, а о мамалыге все уже почти забыли, почитая, вероятно, её едой богов. Как правило любой местный здравомыслящий фермер отдает все выращенные им злаки скоту и поголовью своих свиней, а сам отправляется покупать в той же лавке пшеничную муку, гораздо более дорогую и уж точно менее полезную для любого живого организма. По зрелому размышлению я вдруг узрел, что легко могу получить на своей земле нужный мне бушель или два ржи и кукурузы – первую легко вырастить даже на самой скверной земле, а вторая тоже не весьма прихотлива, а потом смолоть их на ручной мельнице и таким образом обойтись зимой без риса и свинины. А потребуйся мне сахаор, то окажется, что моя патока из тыквы и свеклы ничуть не хуже, да и раздобыть её гораздо проще, а можно, к примеру, посадить ещё несколько клёнов, а пока они будут расти, временно обойтись другими сахаристыми веществами, кроме вышеозначенных. Ибо, как певали наши деды:

Касаемо же соли, самого элементарного из бакалейных товаров, то ради неё нужно было просто совершить променад на морской берег, имея в виду, что в ином случае можно прекрасно обходиться и без соли – и это ко благу организма, потому что при этом приходится меньше пить воды. Ни разу мне никто не рассказывал, что индейцы удосуживались где-то добывать соль и испытывают хоть йоту страдания, лишившись её!

К моему величайшему удивлению, по пищевой части я прекрасно мог обойтись без малейшей купли и обмена, кров над моей головой у меня уже был, еда сама собой, как в сказке, давалась в руки, и мне нужно было думать только об одежде и топливе для обогрева жилья. Мои брюки, те, что я ношу и поныне, были пошиты из грубого, домотканого сукна, хвала Аллаху, что такие добродетели, как Качество и Прочность еще бродят по миру, ибо метаморфоза фермера в рабочего, как я полагаю – величайшее из всех падений человека, какие были в мировой истории, может быть, более трагическое, чем само Грехопадение, сотворившее из Человека согнутого в три погибели фермера. Топлива в такой юной стране, как наша, на круг, девать просто некуда. Оно валяется здесь везде, и не добыть его может только чемпион по ленности и безделью. А что касаемо до права проживания, то в случае, если бы мне не по каким-то причинам не дали разрешения и дальше жить на правах скваттера, я легко мог бы прикупить акр земли за ту же цену, по какой был продан обработанный мною участок, – а именно за восемь долларов восемь центов. Но я всегда придерживался мнения, что селясь и обихаживая землю, я повышаю этим её стоимость.

Иные скептики годамит хватают меня за фалды, пытаясь выяснить, в самом ли деле я питаюсь одной лишь растительной пищей. Дабы задушить в корне любые сомнения, ибо источник их – вера и фанатическая религиозность, я обычно говорю, что моя основная пища – гвозди. Если смысл сказанного так и не дойдёт до них, я вынужден буду усомниться, способны ли они вообще понимать что-либо. Я всегда с удовольствием присматривался к подобным экспериментам, к примеру, к опыту юноши который в течение двух недель питался одной сырой кукурузой, перетирая початки зубами. Я бы хотел, чтобы это событие было доведено до беличьего населения Земли, ибо результаты такого эксперимента, несомненно заинтересовали бы белок, да и других грызунов. У белок такое прекрасно могло было бы получиться. Да и среди большинства людей немало таких, кто позитивно относится к таким опытам, за исключением, быть может, нескольких старых бабок с напрочь выпавшими зубами или самок, к числу достоинств которых относится обладание контрольными пакетами акций больших мукомольных предприятий

Обстановка моей фатеры, отчасти сотворённая моими руками, олтчасти сложившаяся естесственным образом, и практически уложившаяся в цифры уже приведённых мной расходов, состояла из деревянной кровати, дубового стола, письменного стола, трёх стульев, зеркала размером с трёхдюймовую доску, стальных щипцов, таганка, чертовски закопчённого котелка, одной кострюли, чугунной сковороды, черпака с длинной ручкой, таза, двух ножей и двух вилок, трёх тарелок, кружки, ложки, кувшина для масла для лампы, кувшгина для мёда или патоки и лакированной лампы

Надо понимать, что даже самому подплинтуссному из бедняков вовсе не предписано судьбой весь век сидеть на тыкве. Для этого надобно быть совсем без рук или головы.

Стулья, которые можно легко отремонтировать так, что потом не отвести от них взор – такие они красивые, можно найти почти на всех деревенских чердаках, и фермеры, немногие из которых понимают истинную ценность старых вещей, легко отдадут вам их даром, да ещё с благодарногстью будут бежать за вами, благодаря вас за то, что вы забрали эту рухлядь. Только унесите их барахло – и вы обрели друга на всю жизнь! Мебель! Это истинный фетишь многих домовладений и семейств, почитающих себя продвинутыми гражданами мира. Что касаемо меня, то я могу спокойно обойтись без этого пыльного мебельного склада, и найду, как мне с удобством сидеть и стоять без всего этого бардака. Кому, кроме истиннного философа придёт в голову свалить свою мебель на повозку и тронуться в путь, чтобы перевезти её с места на место, совершенно не стыдясь чрезмерно любопытствующих людских глаз и неподкупного небесного света, – ужасную, убогую коллекцию пустых ящиков? А ведь именно такой нам являет свою мебель небезызвестный мистер Сполдинг. Постояннол являясь свидетелем таких перемещений, разглядывая чудовищно нагруженные возы, я, видит бог, ни разу не мог определить, кто их хозяин – так сказать, богач или бедняк: для меня они ничем не отличались и их владельцы одинаково казались мне прискорбными, безнадёжными нищебродами. Чем больше накоплено у нас этого всего, тем мы на самом деле беднее. Каждый такой фургон аккумулирует словно внутренность целой дюжины лачуг; но коль лачуга бедна, то тут бедности в 12 раз больше. К чему нам переезжать, если нам при этом не удаётся отделаться от нашей старой мебели, которая подобна прошлогодней, сброшенной кожи змеи? – а там, глядишь, и перебраться в иной мир, новый мир, обставленный новыми вещами, а всё сущее на земле предать сожжению. Может быть, это сравнение кому-то покажется слишком сложным, витиеватым, но мне порой представляется, что все эти выморочные пожитки прилеплены к человеку, как к каторжнику колодки, а он ползёт по нашей сильно всхолмлённой, пересеченной местности, и вынужден влачить за собой свою цепь и капкан. Лисе, оставившей в капкане свой хвост, несказанно повезло, это поистине счастливица. Ящерица легко оставляет свой хвост вороне. Мускусная крыса способна обрести свободу, отгрызая себе свою лапу. Нет ничего странного, что человек, обретаясчь в среде се6е подобных, утратил подвижность. Как часто у него остановки в пути! «Сэр! Простите, но что вы под этим имеете в виду?» Если вы наделены свойством проницательности, то по виду человека вы сразу понимаете его материальное состояние, жизненный путь и характер, за его спиной вам видно также и всё, чему он хозяин, и даже многое, от чего он якобы отказывается, что он якобы скопил и не хочет сжечь: он навсегда впряжен в этот воз и может теперь продвигаться по жизни лишь с величайшим трудом.