Генри Торо – Уолден, или Дикая жизнь в лесу (страница 19)

Я всегда считал, что человек бежит на месте, когда он пытается пролезть в какой-то лаз или ворота, куда ему не удаётся протащить свой фургон, набитый мебелью. Меня невольно потрясает сострадание, когда я слышу, что здоровый физически, активный и, по-видимому, свободный человек начинает мандражировать о своей «обстановке», и визгливым голоском вопрошать, застрахована ли она: «И что мне теперь делать с этой обстановкой?» Что это значит? А то, что легкокрылый мотылек даже не заметил, как залип в паутине. Ведь даже те, про кого все знают, что у них якобы ничего нет, если приглядеться получше, на деле всё равно что-нибудь да хранят в чужом сарае. Современная Англия представляется мне выжившим из ума престарелым джентльменом, который отправился в мировой круиз с необозримым багажом, не забыв при этом прихватить весь хлам, который накопился в его кладовке за долгое время хозяйствования, и при этом не решился его выкинуть на помойку и уничтожить: здесь и дряхлый сундук, и морской сундучок без ручки, и бабушкина картонка, и чучело прабабушкиной собачонки и сгнивший походный узел, и мешок на всякий случай, и веревка, чтобы повеситься в конце этого незабываемо-волшебного путешествия.

Выкинул бы хотя бы первые три – вещи – цены бы ему не было! Ни один здоровый человек в наше время не имеет сил встать, схватить постель под мышку и умотать навеки. А болезному я уж, без всяких сомнений, могу только посоветовать бросить свою постель и сразу бежать отсюда. Встретив по дороге иммигранта, согбенного под тяжестью огромного узла, в котором сосредоточено все его имущество и который благодаря этому схож с гигантским фурункулом, выросшим у него на шее, я сразу начинаю жалеть его и совсем не потому, что тут всё его достояние, а потому, что этому человеку приходится столько тащить. Если мне суждено вечно влачить свои вериги, я могу только постараться, чтобы они были легки, как пушинки и не могли защемить мне важного жизненного органа. Самым мудрым решением было бы скорее всего вообще не совать туда лапу.

Возможно, это мелочь, но я никогда не тратился на занавеси, в первую очередь потому, что ко мне никогда никто не заглядывал, кроме Солнца и Луны, а против их визитов, в отличие от визитов иных, я ничего не имею. Луна не сглазит моё молоко и не стухлит моего мясца, Солнце не вознамерится повредить мне мебель и ковры, а если ласковый взгляд его иной раз бывает чересчур горяч, я предпочту укрываться за какой-нибудь созданной самой природой портьерой, чем обзаводиться лишней вещью. Одна знакомая дама возжелала подарить мне половик, но в доме для него не нашлось места, не говоря уж о том, что времени, чтобы его выбивать, тоже не было, и я вежливо отклонил подарок, предпочтя вытирать ноги о кучу дерна перед дверью. Зло, бродящее вкруг наших домов кругами, должно быть пресечено в самом зародыше.

Не так давно я имел счастье присутствовать на распродаже скарба одного преуспевавшего в жизни диакона.

Грехи людей часто гораздо более живучи, чем сами люди.

Как водится, основная часть вещей оказалась просто хламом, который стал скапливаться еще при жизни его отца. В числе других артефактов оказался высушеный солитер. Пролежавшие больее полувека на чердаке и в чуланах, эти вещи тем не менее не были сожжены; вместо очистительного христианского костра для их «очищения» устроили аукцион, что значило «увеличение». Соседи сбежались посмотреть на такую забаву, скупили всё это старьё и бережно повлекли в свои чердаки и в чуланы, чтобы хранить пуще жизни до самой своей смерти, когда их под литавры и барабаны снова извлекут на свет божий. Сколько пыли подымает человек, когда умирает!

Нам не следовало бы игнорировать первобытные обычаи некоторых народов, у которых церемония ежегодного обновления свята, то есть они имеют хотя бы понятие об обновлении, если даже оно оказывется фантомом в действительности. Хорошо бы и нам перенять у индейцев «праздник первых плодов», прекрасно описанный Бартрамом в числе обычаев индейцев Мукласси. «Во время этого праздника, – доносит он, – все жителям селения предписано обзавестись новой одеждой, новой посудой и всякой другой домашней утварью, и они сбирают всё поношенное платье и другие старые вещи, по большей части пришедшие в негодность; выметают весь сор из домов, метут его с улиц села и наконец сгребают всё это, вместе с остатками старого зерна и всяких других припасов, в одну великую кучу, которую тут же поджигают.

Затем они все усаживаются и начинают принимать магические лекарственные снадобья и в течение трех последующих дней они постятся, тщательно загасив все огни. Пост требует соблюдения самоограничения вуо всём. Этому также сопутствует общая амнистия – всех преступников отпускают и дозволяют им вернуться в поселение.

Утром четвертого дня главный жрец выходит на площадь с тем, чтобы возжечь новый огонь, добыв его посредством трута, и после этого каждый очаг в селе получает от него свежее, чистое пламя».

Затем они начинают вкушать плоды нового урожая, и в течение трех дней у них каждодневной пляской и пением отмечается праздник, а потом они «ещё четыре дня подряд пируют и пляшут вместе с гостями из соседних сёл, которые совершили точно такое же очищение».

Мексиканцы подобное очищение совершают каждые пятьдесят два года, ибо по их убеждению именно в эти сроки укладывается наступление конца света.

Едва ли мне когда-либо ещё придётся прослышать о более высоком магическом ритуале, и если, как утверждают наши словари, таинство является нам «внешним и видимым проявлением духовной благодати», то я не сомневаюсь, что оно в иные времена было внушено индейцам самими небесами, хотя, как мы все знаем, у индейцев и нет своей писаной Библии, где это откровение было бы зафиксировано.

Не менее пяти лет я содержал себя одним лишь трудом рук своих и установил, что, трудясь шесть недель в году, вполне могу обеспечить себя всем. Всю зиму и большую часть лета я освобождал для занятий. Я также пытался преподавать в школе, пока не обнаружил, что при этом затраты возрастают по экспоненте, вернее, совершенно непропорционально доходам, так как я был вынужден достойно одеваться, готовиться к занятиям и даже, что самое скверное, иной раз размышлять и верить, что сопровождалось пустой тратой бесценного времени. Поскольку я взялся за преподавание отнюдь не ради соомнительного блага ближних, а лишь ради собственного пропитания, тут я претерпел полный крах. Что скрывать, я пытался и торговать, и шустрить, но скоро понял, что мне потребуется лет десять, чтобы хоть как-то развить это дело и проложить себе дорогу, и мой путь при этом будет при этом не чем иным, как идеальной, наипрямейшей дорогой в ад. Я поспешил убояться, что к тому времени, преодолев множество препон и трудностей, наконец заимею так называемое доходное дело, и без задержки даже не замечу, как преодолел ворота преисподней. Когда я размышляя, как и где подыскивать источник заработка для себя, предо мной расстирались мрачные руины моих неудач, и мне придётся признаться, что мой путь отнюдь не был усеян розами, и мог быть охарактеризован скорее, как крёстный путь, чем дорога блага, ибо в иные времена я слишком прислушивался к мнению друзей – я с лёгким сомнением всерьёз подумывал всецело посвятить себя величайшему из начинаний – сбору черники; по зрелому размышлению я понимал, что легко могу это делать, и, самое главное, мне вполне могло хватить скромных доходов от её сбора, ибо самый большой талант человека, это рационализация его потребностей; его способность обходиться малым, что не требует вообще никакого капитала, так я наивно полагал, надолго отвлекаясь от моих любимых занятий. Пока все мои друзья и знакомые, долго не раздумывая, кидались в омут негоцианства и торговли или перебирали свободные профессии, я воображал себе свой удел почти родственным им: я полагал всё лето счастливо проводить на холмах, занимаясь только сбором ягод и грибов, чтобы следом затем сбывать их без особых хлопот потребителям натур-продуктов – и таким образом как бы пасти стада Адмета.

Я грезил также сбором лекарственных трав, намереваясь продавать с воза целительные вечнозеленые ветки местных сикамор тем горожанам, кому льстит сладкое напоминание о девственных лесах родины. Но с тех пор прошло много времени, и я понял, что торговля бросает тень проклятия на всё, к чему только ни прикасается: выпади вам торговать крыльями ангелов или святыми посланиями, или золотыми скрижалями с небес, над вами всё равно будет тяготеть то же свирепое, непреодолимое проклятие.

Так как у меня уже были были вполне сложившиеся привычки и вкусы, и я более всего на свете ценил одну свободу, я был способен без особых потерь терпеть нужду и при этом великолепно себя чувствовать, я не возжелал тратить свой век на то, чтобы зарабатывать на роскошные ковры и корпусную дубовую мебель, не говоря уж о тонкой кухне, или доме в античном или готическом стиле. Кому выпало обрести все эти ценности, при этом не особенно отрываясь от дел, кто умудрится ими пользоваться, когда приобретёт их, тем я и препоручаю эту заботу. Есть люди, так сказать «трудолюбивые», надо полагать, ценящие труд ради него самого, а, возможно, полагающие, что труд спсобен уберечь от ещё худших соблазнов, больше мне по этому поводу нечего сказать.