Генри Торо – Уолден, или Дикая жизнь в лесу (страница 12)

Вряд ли найдётся упрямцы, готовые впереди лошади запрягать свою телегу – это и непрактично и выглядит уродливо. В жизни есть вещи фундаментальные. До того, как приняться украшать стенны наших домов красивыми погремушками, следует вымыть и осистить эти стены, упростить и очистить нашу жизнь, положив в её основы вещи подлинные, крепкие и прекрасные, а лучше всего человек ощущает приход новой, прекрасной жизни не под тёмными крышами и не в кирпичных стенах, но под открытым небом, где не сыщешь ни домов, ни домоуправов.

У старого Джонсона в его «Чудотворном Провидении» есть рассказ о первых обитателях нашего городка, своих современниках, где мы находим, что они первоначально рыли себе норы в склоне холма, выбрасывая землю наружу, на бревенчатый настил, и поддерживали дымный очаг у самой высокой стены».

«Они не собирались строить себе домов, – пишет он, – пока земля, с благословения небесного, не напитала их своим хлебом», когда как первый урожай был у них так скуден, что «никто после так долго не нарезал ломти так тонко». Секретарь Новых Нидерландов, провинции Страны, в 1650 г. писал по-голландски, довод до сведения тех, кто мечтал там селиться, подробный отчёт, утверждая, что «жители Новых Нидерландов и в частности Новой Англии, если не могут себе позволить сразу выстроить себе отличный дом, какой, как им казалось, им подобал, рыли в земле прямоугольную яму, напоминавшую приямок погреба, глубиной в шесть – семь футов, любой потребной им ширины и длины, потом обкладывали древесиной вперемешку с корой, в общем, всем тем, что было под руками, только для того, чтобы земля не проседала, на дно укладывали доски и из досок же набивали потолок, а над ним устанавливали крышу из перекладин, на которые укладывается кора или сухой дёрн, и потом живут в таких землянках большой семьёй в сухости и тепле годами – по два, три, четыре года, причём в зависимости от размерам семьи ставят перегородки или обходятся без них. Когда колония только образовывалась, такой порядок жизни был свойственен не только беднякам, но и самые богатые и именитые люди Новой Англии не брезговали им, и вот почему: так нужно было, во-первых, чтобы не убивать массу времени на постройку и потому рисковать остаться без урожая, а во-вторых, чтобы им и в голову не приходило обижать своих работников, которых они в зп редким исключением, почти всех привозили со старой родины. Это были терпеливые, взвешенные люди, знавшие жизнь и умевшие где надо подождать. Но проходило года три-четыре, и вослед трудам и полям возделанной земли, они возводили себе великолепные дома ценой в несколько тысяч».

Поступая только таким образом, наши предки проявляли не только видимость благоразумия, но и всеми силами пытались удовлетворить свои самые насущные потребности. Умудряемся ли мы удовлетворить их сейчас? Когда мне в голову приходит мысль обзавестись роскошным особняком, меня сразу что-то начинает тянуть за обшлаг, и я понимаю, что меня тянет – это мысль что моя страна ещё не взросла как объект человеческой культуры, и что наш духовный хлеб мы ныне нарезаем много тоньше, чем наши деды нарезали пшеничный. Это совсем не означает, что нас вовсе не должны интересовать архитектурные картуши и детали украшений, и красота не должна умирать даже в самые тяжёлые времена; однако пусть сначала наши жилища, как бы они ни соприкасались с нашей жизнью, станут прекрасны первым делом изнутри, подобные речной раковине, вымощенные перламутром её хозяина, а не останутся мёртвым погребальным камнем, украшенным бронзовыми завитушками. Но, увы, увы! Я посещал многие из них и не понаслышке знаю, чем они там вымощены.

Можно только надеяться, что мы ещё не настолько выродились, и вполне сможем ещё вернуться к природным формам жизни в пещере или вигваме и переодеться в шкуры, тем не менее, разумеется, мудрее жить, используя свои преимущества, какой бы чудовищной ценой они нам не доставались. Лучше всего блага, купленные ценой честного труда и изобретательностью лучших умов человечества.

В тех местах, где я жил, доски и кровельная щепа, известь и кирпич много дешевле и доступнее, чем сухие пещеры, или даже цельные брёвна, или кора в избытке, или хорошая глина и ровные, плоские камни. Я говорю об этом не с бухты барахты, я знаю рынок непонаслышке, ибо прекрасно знаком с ним и в теории и много раз сталкивался на практике. Достанься нам на йоту чуть больше ума, мы могли бы столь эффективно воспользоваться этим богатством, что возвысились бы как боги и стали бы много богаче всех нынешних Крезов, сделав из нашей цивилизации игрушку, исполненную истинного блага для нас всех.

Современный человек, полный самомнения относительно своей продвинутости, на деле всего лишь убеждённый в своём уме закоренелый дикарь. Однако, кажется, я слишком углубился в философские импиреи, и мне пора вернуться к моему собственному эксперименту.

В конце марта 1845 г., прихватив с собой одолженный у соседа ржавый топор, я пошел в лес, и, словно в Зазеркалье вышел на берег Уолденского пруда. Здесь я риешил бросить якорь и вознамерился выстроить свой дом. Не тратя времени, я стал валить молодые, стройные, высокие, белые сосновые стволы. Начинать дело с чистого листа, не воспользовавшись помощью или не одолжив чего-нибудь у добрых людей, практически невозможно, но это единственный, может быть, и самый великодушный метод приобщить своего ближнего своего к богоугодным делам. Хозяин топора, вручив его мне, произнёс пышное напутствие, сообщив, что топор этот дорог ему, не только, как память о доброте праотцов, не просто как зеница ока, но и дороже самой жизни, и добавил, что я должен его вернуть в целости и сохранности. Я не обманул его, и вернул топор владельцу острее, чем он был в кузнице.

Холм, на котором я работал, покрытый весёлым, молодым сосняком, был чрезвычайно живописен, и в прогалы между стволов виднелась блистающая искрами часть пруда и крошечная лесная поляна с густой порослью подрастающего орешника, а также совсем юными, отважно устремлёнными ввысь сосенками.

Пруд был ещё скован льдом, хотя почернел, набух и весь был в полыньях. Я работал там целыми днями, порой было божественнно тихо, а порой поднималась лёгкая метель и по земле мела белая позёмка. Но как правилок часу окончания работ и возвращения домой, когда я выходил к полотну железной дороги, высокая песчяаная насыпь ярко горела на Солнце и вдали размывалась в лёгкой дымке, рельсы весело блестели, и весенняя песня жаворонка подхватывалась голосом чибиса или разноголосым хором других птиц, которые точно так же, как я строили сейчас свои новые дома, начиная новую жизнь на новом месте.

Славны весенние деньки, когда вместе с оттаивающей землёй оттаивает и наша отмороженная душа, и «злая зима», порыкивая и корча рожи, сбрасывает с себя холодную белую маску, из-под которой уже видна юная улыбка вторгающейся Весны. Всё и все вокруг начинают пробуждаться от зимней спячки.

Как-то раз, когда я рубил и с топорища у меня соскочил мой топор, и я крепил его, загоняя зелёную ветку орешника, а потом опустил топор в воду, чтобы древесина набухла, я краем глаза увидел, как со склонённой ветки в воду скользнула полосатая большая змея. Она всё время наблюдала за мной и потом залегла на дне пруда, не чувствуя никакого дискомфорта и так и пролежала, не шевелясь, всё время, пока я правили свой топор, не м енее четверти часа. Похоже, она находилась ещё в лёгкой зимней дрёме, и это состояние нисколько не мешало её благоденствию.

Я подумал тогда, сколь эта змея схожа с бедными двуногими, довольствуясь имеющимся, вот так же и люди принуждены довольствоваться тем, чем обладают.

Мне всегда казалось, что и люди точно по такой же стезе довольствуются своим теперешним жалким положением; а если бы они в высокой степени подчинялись пробуждающей силе всевластной весны, то наверняка поднялись бы к высотам более одухотворенной жизни. Раньше, когда я ранним утром выходил на прогулку, мне на тропинке то и дело попадались змеи, одни, казалось, совсем окоченевшие, другие частично окочевшие и застывшие – живущие ожиданием, что Солнце скоро согреет, оживит и пробудит их к новой жизни. Первого апреля начались дожди и они сразу растопили лед. Густой туман не уходил всю первую половину дня, и стоя в молочном мареве, я слышал, как отставший от стаи дикий гусь пытался отыскать дорогу над прудом и отчаянно гоготал, словно потерявшийся Дух Туманного Царства.

А я, почти не размышляя ни о чём, своим одним единственным узким топором рубил и рубил сосновый лес на стояки и стропила, почти забыв об этом неустойчивом мире и его учёной странности, рубил и рубил, тихонько напевая про себя свои запретные песни, рубил и рубил.

Так я несколько дней валил и рубил лес на стойки и стропила, и все это

одним узким топором, без особо ученых или сколько-нибудь законченных

мыслей в голове, весело напевая про себя:

Хвались, что знаешь дело,

Но счастье улетело,

Науки и искусства,

Приколы, шутки, чувства.

Ночью тёмною и днесь

Ветерок гоняет здесь.

Главные бревна вырубались мной в шесть квадратных дюймов, большая часть стоек

обтесывалась лишь с двух сторон, половые доски и стропила обрабатывались только с одной стороны, на другой их стороне я оставлял кору, и они получились много прочнее пиленых и остались такими же прямыми. На конце каждой доски или бруса я делал шипы для надёжного крепления, к тому времени я умудрился обзавестись кое-какими другими инструментами, кроме топора и рубанка. Не скажу, что мой рабочий день в лесной чащобе был слишком утомителен и долог, но я взял себе за правило каждый день брать с собой завтрак – хлеб с маслом, и ровно в полдень прекращал работу и усаживался на горы срубленных мною зеленых сосновых веток перекусить и почитать газету, в которую я обычно заворачивал завтрак; здесь мой хлеб насквозь напитывался ароматом хвои, и я брал его руками, которые всегда были измазаны в густой, липкой смоле. Должен признаться, что хотя мне и пришлось срубить считанное количество сосен, я, узнав их поближе, в конце концов стал им самым близким другом, чем соседом или врагом. Я просил у них прощения за своё внезапное вторжение и песню топора. Порой, заслышав стук моего верного топора, мне на встречу отправлялся какой-нибудь прохожий, и тогда нам ничего не оставалось иного, как затеять долгую, извилистую и очень приятную беседу, уютно расположившись на куче моих свеженарубленных щепок.