Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 6)

Дибульштейн был занят не менее профессора Бурса; все напряжение его изворотливого ума сводилось к умению «делать деньги», но деньгами этими, признаться, он почти не успевал пользоваться. О его финансовом чутье, о его часто самых рискованных аферах говорили повсюду. Одним приказом, одним взмахом пера, он иногда разорял целые области или пускал по миру тысячи людей. Но люди всегда были пешками в его игре, тоже были объектами для достижения его замыслов. Всегда озабоченный, он смеялся и радовался лишь тогда, когда удавалось кого-нибудь надуть и этим обогатиться и, конечно, особенное наслаждение было для него в неожиданной комбинации, тайно обмозгованной долгими соображениями и притом не брезгуя способами. Лишь бы сорвать блестящий куш и услышать, как ахнет весь финансовый мир.

Так и теперь Дибульштейн лелеял одно задуманное им дельце. Он приказал своим маклерам спешно распродавать все его нефтяные акции, что должно было вызвать панику, так как добрая половина состояния Дибульштейна была вложена в нефтяное дело.

— Да что с ним? Ошалел! — недоумевали другие биржевики. — Ведь ему уже за шестьдесят, видно, ум за разум зашел… Разорится… Смотрите, что он делает… Нефть чуть не каждые четверть часа падает…

Но у Дибульштейна был свой план — наводнить своими акциями рынок, понизить этим цену нефти, нагнать такого страху на своих конкурентов, чтобы они тоже начали спешно распродавать свои акции, а потом, уловив предельный момент их падения, скупить их все тайком; но это надо сделать скоро, ловко, умеючи, через посредство многих сотен агентов, не скупясь на них. Быстро все забрать в свои лапы, но так, чтобы никто не догадался, что это делает он.

На рынке давно уже шла борьба из-за нефти. Конкурировала одна дальняя страна, доставившая свою нефть значительно дешевле других, и это произвело давление на понижение местной нефти.

Сейчас, уже почти осуществив свой план, то есть выбросив все свои акции на рынок и тем создав панику, Дибульштейн посредством подкупа перехватил и задержал телеграмму с известием о разрыве торговых сношений с дальней страной. Согнанный с поля битвы нежеланный конкурент должен был на значительный бросок поднять цену местной нефти и обогатить владельцев ее акций, если успеть скупить все эти выброшенные на рынок ценности по их искусственно пониженной минимальной цене, пока не разнесется сенсационная весть и не взбудоражится весь рынок. Акций сейчас бери сколько хочешь, — все от них отказываются, но ведь надо время… А Дибульштейн мог задержать официальную телеграмму всего на несколько часов. И считать, что у других биржевиков тоже есть свои агенты заграницей и есть шифрованные телеграммы.

Какие сутки! Красно-фиолетовые пятна на дряблых щеках Дибульштейна не тускнели ни на минуту. Никогда, кажется, он так сильно не волновался в жизни… Тот чиновник идет под суд?.. Но… разве он думал об этом?..

Успеть., «гу-гу-гу»… стучала кровь в виски. Он целый день провел в своей конторе у телефона, не притрогиваясь к еде и только выпивал время от времени по стаканчику коньяку.

Успеть… Конечно и другие не дремлют… Пот крупными каплями скоплялся на его облысевшем лбе, глаза вылезали из орбит в напряжении страха.

Казалось, для него решается вопрос жизни или смерти, хотя о разорены! все же не могло быть и речи. Липкие, дрожащие пальцы стряхивали пепел на выпяченном животом жилете.

Успеть… Ну, хоть час еще… хоть 10 минут… Вот-вот должен притти его главный маклер.

Распахнулась дверь. Дибульштейн рванулся. Но коротенькие дрожащие ноги не подняли грузного туловища, они как то странно и неожиданно подкосились, лицо вдруг побелело, а потом темная волна поползла от щек к темени.

— Успели! — радостно кричал маклер.

Но стекляные глаза Дибульштейна уже ничего не видели, он свалился ничком. И начался переполох.

— Кровоизлияние в мозг, — сказал вызванный врач, — мало надежды, но…

— Это он от радости. — шептались вокруг. — В несколько часов удвоить свое состояние, каково! Нефть-то, слышали?

Дибульштейна спешно перевезли в автомобиле из конторы домой.

И когда «знаменитый» зеркальный автомобиль пересекал одну из площадей, под его колеса чуть было не попал неожиданно потерявший сознание худощавый, невзрачный человек в вытертом пальто.

Блюститель порядка властным жестом задержал великолепный экипаж.

Человек в изношенном пальто за год до этого назывался конторщиком Кротовым и был одним из необходимых, но незаметных колесиков мощной государственной машины. Считался работником образцовым.

С тех пор, как он переселился в этот мировой город, — что, к сожалению, было не так давно, чтобы дать ему какую-нибудь прединзию на пенсию, — дни его катились друг се другом, все ровные-ровные и одноабразно-серые. Каждое утро, как ужаленный, вскакивал он от трескотни будильника, спешно одевался, стоя, обжигаясь, пил перекипевший или недокипевший кофе, который приносила ему хозяйка квартиры, уже на ходу дожевывая булку с маслом, и мелкой иноходью бежал к автобусу. Расстояния в мировом городе были очень значительны, и доступные бедному люду квартиры находились далеко от центра.

С каждым годом, с каждым месяцем в мировом городе уплотнялся государственный аппарат и производилась чистка в рядах служащих. Не дай бог опоздать! — Два замечания, и — увольнение. — Это знали все. Разве посмотрят на то, что он так далеко живет и всегда может быть задержка с автобусом, и на то, что он такой образцовый работник, что его конторские книги хоть на выставку выставляй, что он умеет разобраться в бесконечной путанице и мелкоте самых неразборчиво написанных цифр без единой ошибки…

— Ну, и глаза у вас. Да это целое состояние такие глаза! — удивлялись сослуживцы, и даже начальник недоумевал, как Это удается Кротову так безукоризненно разбираться при всех непреодолимых для других затруднениях.

Но если опоздать… Надо всегда помнить, что у него нет протекции. Единственная его протекция — его глаза.

И сердце Кротова то замирало, то ускоренно билось на перекрестке, когда он поджидал замешкавшийся автобус и когда, уже проехав несколько кварталов, он, опять иноходью, бежал к станции подземки и висел в вагоне на ремне, в смрадной, душной атмосфере прильнувших друг к другу тел.

Служебные часы проходили всегда одинаково, в вечной спешке и в вечном напряжении, как бы опять-таки не сделать какой-либо оплошности, которая грозила потерей места. Восемь часов труда, потом сверхурочные работы, — если отказаться от них, — уволят: они, конечно, оплачиваются отдельно, но как они трудны для отупевшего мозга! Потом возвращение домой в том же смрадном вагоне подземки, где теперь, вися на ремне, он силился пробежать хотя телеграммы вечерней газеты. Все пытались это сделать, и весь вагон шуршал листами неудобно переворачиваемых страниц.

Кротов обычно обедал в маленьком ресторанчике между станцией подземки и стоянкой автобуса, но ел без аппетита. Как-то удручающе действовало, что все незаметные люди его положения непременно должны пойти в эти часы в подобные этому ресторанчики и жевать рядом с ним непременно одни и те же блюда, от слишком хорошо знакомого запаха которых как-то нудно сосало под ложечкой.

Союз, куда ежемесячно шли вычеты из его скудного заработка, широко оповещал о всех тех льготах, которые он предоставляет своим членам, — билеты в концерты, в театры, на лекции, на балы, на спортивные экскурсии. Чего чего только он ни сулил! Но не давал главного: — сил, желания и времени всем этим наслаждаться. Чрезмерная усталость, вечная боязнь за завтрашний день развивали апатию. И добравшись, наконец, домой, уже поздно вечером, Кротов около часа сидел в кресле один, в какой-то прострации, а потом ложился спать, чтобы с утра начинать тоже самое.

Сейчас у его начальника намечался роман с хорошенькой рыженькой «штучкой», — случайное знакомство в подземке, — и он обещал устроить ее конторщицей в свое отделение. Но надо было кого-нибудь сплавить для этого.

И началось с того, что Кротова пересадили в самый темный угод и поручили составить годовой отчет и таблицы, черновик которых его начальник перечиркал самым отчаяннейшим образом, испещрив их вкривь и вкось такими мелкими, непонятными надписями, которые даже мухи приняли бы за свои следы. Но острые, блестящие, карие глаза Кротова не выдали, — он справился с заданием и скоро, и безукоризненно.

— Ну, и глаза у вас, это целое состояние! В такой-то темноте… и при этаких каракулях…

Да, сам Кротов тоже знал цену своим глазам; они не выдадут. Но, если нет заступника и протекции… И, вернувшись как-то вечером домой, он нашел у себя бумагу, что «за сокращением штата»… И через несколько дней на его место была взята конторщицей рыженькая «штучка».

Накапливавшаяся изо дня в день усталость в первые дни после увольнения вызвала неизъяснимое блаженство от сознания, что больше не надо торопиться, можно спать, сколько хочется, и есть… где хочется, жить как хочется. Ум тогда еще не осознал, что грозит впереди… Десять месяцев будет пособие… Можно пришить все недостающие пуговицы к белью, и вычистить бензином костюм, и прочитать несколько интересных книг, и самому на примусе приготовить себе бифштекс на настоящем масле.

Но десять месяцев так скоро текли Кротов спохватился лишь в последние месяцы, стал обивать пороги разных учреждений, выклянчивал места, стал подумывать о каком-нибудь кустарном заработке, пробовал делать придуманные им шоколадные конфекты и продавать их на улице, но их раскупали мало, находили, что дорого, а они обходились очень дорою и были такими вкусными, что он не мог удержаться от искушения лакомиться ими сам.