Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 8)

— Коматозное состояние, — сказали врачи.

Блестящие, подвижные глаза Кротова впились в самоуверенное лицо Мейлина.

— Вот это глаза! — машинально сказал он, видимо занятый какой-то своей мыслью.

И вскоре после этого стали готовить операционную к какой-то необычайно сложной операции. Ее будет делать «сам».

В мраморном дворце Дибульштейна звенели телефоны и поднялась суета.

Опыт оживления доставленного из зоологического сада драгоценного орангутанга не удался профессору Бурсу, орангутанг прожил только несколько мгновений, и неудача привела ученого в самое мрачное настроение. Весь персонал института замер, чтобы не разразилась гроза.

Но вот, после долгой работы, многих безсонных ночей в тишине притихшего института, Бурс добился желанных результатов: он присоединил к своему прежнему методу оживления воздействие на механизм динамических нервов сердца, центры которых, как известно, лежат в верхней части спинного мозга. При сильном повышении температуры влияние таких усиливающих и ускоряющих нервов возбуждает деятельность сердца, и направленные профессором Бурсом на эти нервные центры комбинированные им оживляющие лучи громадной силы вызвали в остановившемся сердце желанный толчок. Громадный тигровый дог кассирши «О Гурман» ожил и подавал надежду на полное восстановление жизненных функций.

Человека!.. Скорее опыт с человеком! Никогда ассистенты не видели профессора Бурса в такой ажитации. Он неистовствовал. Забегали люди. Зазвенели телефоны. Ведь не так-то легко вот сию минуту, по заказу, доставить для экспериментов только что умершего человека; в мировом городе хотели учиться все, и трупы были буквально нарасхват. Но Бурс не признавал отказа. Так было с первого дня его рождения.

— Отправляйтесь к Мейлину в больницу и сторожите, — приказал он своему любимому ассистенту,

Ассистент измучился от беготни по палатам, в прозекторскую, в покойницкую, к дежурному врачу. К Мейлину его не допустили, — операция. Он остановился ждать в проходе у двери. Вот с величайшими предосторожностями вынесли еще усыпленного оперированного.

— Это знаменитый миллионер Дибульштейн, — пронесся шопот, — об этой операции весь мир прокричит.

И когда проследовала с Мейлином во главе процессия профессоров и врачей, через некоторое время, уже без всякой помпы, вынесли из той же операционной другие носилки.

— Умер? — нагнулся ассистент профессора Бурса, схватив санитара за руку.

— Да, как будто… — и он замешкался, ощутив кредитку в своей руке.

Вмешался фельдшер.

— Он еще жив, но уже не проснется, профессор велел отнести прямо в прозекторскую.

— Дайте его мне, вот бумага от профессора Бурса… Автомобиль ждет…

Магическое имя сделало свое дело и… всунутые кредитки тоже. Бесчувственное тело Кротова лежало на койке санитарного автомобиля, который, по настоянию ассистента, мчался во весь дух. Тут же, на пути, он сделал в руку анестезированного впрыскивание сильной дозы возбуждающего. Еще бьется пульс… Нет… вот затих! II когда тело внесли в операционную всемирного ученого, ассистент сказал:

— Он оперированный… Только что умер, когда мы подъезжали.

Бурс даже не осведомился, какая была операция у Мейлина и почему забинтована голова.

Ему было важно одно — сердце, — и не упустить момент. И, склонившись над этим объектом для испытания достижений науки, он спешно приступил к другой операции.

Проворные ловкие пальцы сделали разрез скальпелем между четвертым и пятый ребром, оттянули края раны крючками, сняли с ребер надкостницу распаратором, выпилили эти ребра, потом опять сделали разрез скальпелем и вскрыли сердечную сумку. Операционная озарилась ярким, ослепительным светом мощных, оживляющих лучей. Закусив бледные губы, с пронизывающей напряженностью своих серо-стальных глаз, профессор Бурс делал впрыскивание изобретенного им состава в толщу этого обнаженного перед ним сердца. И вот сердечный толчок вызвал ритмическое сокращение его мышц, деятельность сердца возобновилась. Затаившие дыхание ассистенты перевели дух.

Только через несколько минут, убедившись в свершившемся оживлении, торжествующий профессор Бурс снял головную повязку и, взглянув на произведенную профессором Мейлином операцию, с отчаянием всплеснул руками и несвойственно горько для него воскликнул:

— Ах!..

Кротову был доставлен такой комфорт и за ним был такой уход, о котором он, конечно, не только никогда не мечтал, но которого он даже представить себе раньше не мог. Сам профессор Бурс за всем наблюдал, и целый штат ассистентов, фельдшеров и санитаров следил за каждым вздохом больного. Здоровый молодой организм поборол все испытания. Кротов поправлялся, но повязку все не снимали с его глаз.

— Главное — сердце… — беречь сердце, — говорил Бурс, — надо устранить все волнения… еще рано…

Кротов лежал в громадной солнечной комнате с электрическими вентиляторами, с откидными креслами, с вращающимися столиками. Ванна, нагреваемая электричеством, была рядом, и его носили в нее на руках. При каждом его питании присутствовал врач; ему давали самые лучшие фрукты, дорогое вино, словом, всеми способами подготовляли к той блестящей лекции которую прочитал над ним Бурс, оповещая мир о своем великом открытии.

На следующий день с головы его сняли повязку.

— Темно!.. вырвался у Кротова крик и он схватился за виски. — Темно… Я ничего не вижу… Мои глаза!!..

— И без глаз можно жить… ведь глаза у вас остались, только зрение потеряно… Профессор вас не оставит… — силился успокоить его ассистент. — Что же делать..

Объект для проверки гениальных достижений науки плакал мелкими, частыми слезами, приговаривая:

— Без глаз… Мои глаза… Вы не знаете, чем были для меня глаза…

Мировой город жил своею жизнью: мировые ученые, мировые изобретения, мировые миллионеры и… мировая скорбь.

Систематический Литературный Конкурс

«Мира Приключений» 1928 г.

В каждой книжке «Мира Приключений» печатается по одному рассказу на премию в 100 рублей для подписчиков, то есть в течение 1928 г. будет дано 12 рассказов с премиями на 1200 рублей. Рассказ-задача № 1 напечатан в декабрьской книжке 1927 г.

Основное задание этого Систематического Литературного Конкурса нового типа — написать премируемое окончание к рассказу, помещенному без последней, заключительной главы.

Цель Систематического Литературного Конкурса — поощрить самодеятельность и работу читателя в области литературно — художественного творчества.

— Леса у нас — неохватные, пространственные леса, — на сотни верст раскинулись. И люди — крепкие, кряжовые, как корневища. Дотошные люди. До всего сами доходят, это точно. А между прочим, пребывают в натуре первобытной. На счет там ученых выдумок разных — не очень шибко. Тихошаглый народ, не торопкой, любит все с оглядкою и навеки. И то сказать: за готовым, выдуманным, нам ходить далече, сообщение, сами знаете, затруднительно. Ну и ладим до всего самосильно доходить, спервоначала жизень свою мострячить, с самого грунта.

— И удается?

— А то — не? К тому же, так смекать надо: жизень, она что травка по весне — из всех норок сама вылезет. По одинаковому, как и в других-прочих местах. Смети, скажем, ныне все начисто — завтра новое созидание произойдет. А чтобы заглохнуть, захолопнуть внутре — нет! Сила велика! Соков брожение. От избытка, значит. Вон в книгах разных пишут — переимчивость, мол. Один народ, значит, от другого перенимает. А я так полагаю: сила тут особая в действии. Особь — сила. Рано-поздно ли, каждый до своего предела дойдет и без переимки. Потому — внутри его заложено. Как борода у парня к двадцати годам беспременно вылезет, — ежели он не легчаный, разумею, — так и каждый народ до своего прогрессу достукается. Уж это будьте в надежде! И головкой качаете занапрасно…

Дед Мосей вытащил удочку из воды, облизал червяка и опять закинул.

Сидели мы с ним у лесного озера, которое казалось огромным зеркалом в зеленой раме. И само зеркало тоже было зеленоватое» с перламутровым отливом, как древнее, выветрившееся стекло. Как бы прихорашиваясь и в очередь любуясь своим отражением, деревья близко столпились к воде, так что берегов в обычном смысле не было.

Солнце только вставало где-то за лесом. Об этом можно было догадаться лишь по сгущенной тени на одной из обочин водной глади. Да верхушки деревьев противоположной стороны отсвечивали слегка подрумяненной салатной зеленью.

Мосей, — чистенький, маленький старичок в белой пестрядиной рубахе, лысый со лба насквозь и пышно-кудрявый с висков, — похож на доброго гномика этого зеркального царства. Будто он незадолго до этого вынырнул из зеленого озерца и, когда надоест тарабарить с захожим человеком, гномик снова нырнет на дно.

С хорошим чувством я смотрел на его розовое личико с одинокой картофелиной вместо носа, на серебряную бородку какого-то живописно-голландского стиля — с желтой оторочкой вокруг рта, на белоснежные, вздернутые кверху вихры над ушами, и старался сообразить: какую же заморскую птицу он мне напоминает?

Дед вкусно обмусолил огромную цыгарку из серой бумаги, поджог ее, и она вспыхнула, как небольшой костер. Снова заговорил, так легко, без усилий, будто думал вслух, не заботясь о том, слушает его кто или нет:

— А край у нас, промежду тем, сытый. До отвалу. Вот — одна уда, другая, третья, а рыбка — ни-ни! Думаешь, нет ее тут? Уйма! Непротолченое царство. Ребятишки портками загребают сколько надо, где не глыбоко, — омутов тут много, с бреднем несподручно. Да и само озеро это Омутом прозывается. А то бабы, на утрии, с бударок[1] сети закидывают — гамузом выволакивают, аж кряхтят, особливо карася. Карась, сам знаешь, рыба стадная и глупая, на манер человека. А на крючок вот не берет, потому — сыта. Трухлявая по нашим местам дичь — рыба. Мало охочих до нее. А сидим мы с тобой, так надо смекать, токо для дыха, — уж больно округ для беседы и любованья все располагающе…