Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 76)

Однако профессиональный взгляд подметил в толпе одну черточку. У четырех женщин не было кистей левых рук. Причем, у трех руки были отняты у самого запястья, четвертая же перенесла ампутацию половины предплечья.

Адамс указал на них Берселиусу, но тот как бы не слыхал его замечания.

В полдень они остановились для трехчасового отдыха, после чего двинулись дальше и сделали окончательный привал лишь после перехода в двадцать пять миль, в перелеске, где остались ночевать.

IX. КРУПНЫЙ ЗВЕРЬ

Местность Конго полна сюрпризов в виде неожиданных ландшафтов, казалось, целиком вырезанных из Европы и перенесенных на африканскую почву.

Прогалина, избранная Феликсом для привала, была покрыта жесткой травой, усеянной высокими кустами терновника, издали казавшимися яблонями.

После того как разбили лагерь и развели костры, Берселиус стал проверять людей и недосчитался одного. Оказалось, что один из поварят отстал по дороге и исчез. Он стал хромать уже в начале пути. Солдаты не заметили, когда он отстал, но носильщики это видели.

— За сколько миль это было? — спросил Берселиус у столпившихся носильщиков.

— Нкото, нкото (много, много), — хором прозвучал ответ, ибо группа дикарей, если у них имеется общая мысль, всегда выкрикивает ответ в унисон, как один человек.

— Отчего не сказали?

— Мы не знали, — прозвучал бессмысленный ответ.

Берселиус знал, что не сказали они просто по беспечности и недостатку инициативы. Он охотно отхлестал бы всех поголовно, но ему нужны были силы для завтрашнего дня. Если урезать их порции, это только ослабит их, а что касается штрафов, то негры совершенно к этому бесчувственны.

— Смотрите туда! — вдруг сказал Берселиус.

Он только что успел отпустить носильщиков с выговором, когда его зоркий глаз уловил какой-то предмет в конце прогалины. Не хватало еще часа до заката.

Взглянув по указанному направлению, Адамс увидал на большом расстоянии очертания зверя. Ему стало не по себе.

Массивное и неподвижное, сгорбившись на фоне вечернего света, стояло огромное животное; загнутый двойной рог, вырисовывавшийся четким силуэтом, сразу пояснил ему, что это такое.

— Носорог, — сказал Берселиус. — Пролежал в чаще кустарника весь день; вышел попастись. — Он сделал знак Феликсу, и тот, в точности понимая, что от него требуется, нырнул в палатку и возвратился с 400-калиберной винтовкой и большим ружьем Адамса.

— Идем, — сказал Берселиус, — зверь, по-видимому, в раздумье. Они иногда готовы простоять таким образом целый час. Если повезет, мы успеем выпустить в него заряд сбоку, прежде чем он двинется. Нет ни малейшего ветерка.

Они двинулись по направлению к зверю, за ними — Феликс с ружьями.

— Я не стал бы с ним возиться, — заметил Берселиус, — да только нам пригодится мясо, а для вас — полезное упражнение. Вам стрелять первому: если он бросится, цельте как раз за плечом, это самое уязвимое место носорога. Со всеми прочими животными, — цельте в шею, все равно, будь это лев или олень: выстрел в шею именно тот, который выводит животное из строя. Я видел льва, который был ранен в сердце, после чего он пробежал пятьдесят ярдов и убил человека; будь он ранен в шею, он тут же свалился бы.

— Самка, — проговорил Феликс сзади.

Из густой заросли на опушке леса выступила вторая фигура. Она была лишь немного меньше самца, но с более коротким рогом, кроме того, посветлее мастью и вообще менее заметна. Показавшись на миг, она снова погрузилась в чащу, самец же оставался неподвижным, словно отлитый из стали; и два грозных рога, видимые теперь отчетливее, прорезали воздух, как ятаганы.

Подобно туземцу-аборигену, носорог почти не изменился с доадамовских времен. В настоящее время он наполовину слеп и едва видит на двадцать шагов; он все еще движется в потемках древнего мира, и запах человека вызывает дикую тревогу в зачаточном его разуме. Учуяв вас, он прежде всего качнет с боку на бок своей тяжелой головой, а потом ринется на вас.

Ничто не может оказаться более злобным, свирепым и кровожадным, чем этот натиск; а между тем в действительности злополучный зверь вовсе не ищет вас, а бежит от вас прочь. Чем больше усиливается ваш запах, тем ему становится страшнее и тем быстрее он бежит. Наконец он увидел вас, и вы стреляете. Если вы промахнетесь, дело плохо, ибо он бросится в атаку на блеск выстрела, и весь его страх сменится внезапной яростью.

Они дошли до четырехсот ярдов от зверя, когда трава всколыхнулась слабым дуновением ветерка, и носорог мгновенно переменил положение.

— Почуял нас, — сказал Берселиус, взяв винтовку из рук Феликса, который также подал Адамсу его ружье. — Чует нас сильно. Мы дождемся его здесь.

После нерешительных движений носорог принялся «рыскать». Видно было, что животное встревожено; оно продвигалось полукругом, когда же ветер усилился и пахнул на него человеческим запахом, он двинулся прямо на охотников и бросился в атаку.

Топот его скачки походил на дробь гигантского барабана в руках умалишенного.

— Не стреляйте, пока я не дам сигнала, — крикнул Берселиус, — и цельте прямо в плечо.

Адамс, который находился слева от зверя, вскинул ружье и стал целиться. Он знал, что если промахнется, носорог бросится на блеск выстрела и может настигнуть его раньше, чем он успеет выстрелить вторично.

Было совершенно такое же чувство, как если бы он стоял перед паровозом курьерского поезда, но паровозом, имеющим возможность сойти с рельсов, чтобы погнаться за ним.

Когда же Берселиус наконец подаст сигнал!.. Берселиус все время переводил глаза с носорога на Адамса.

— Стреляйте!

Оглушительный выстрел слонового ружья грянул по лесу, и носорог, словно подкошенный невидимым проволочным заграждением, покатился, взрывая землю и визжа, как свинья.

— Славно! — проговорил Берселиус.

Адамс отер пот с лица рукой. Он никогда еще не переживал более смертельного нервного напряжения.

Он двинулся к своей добыче, вытянувшейся на земле без движения, но был остановлен Феликсом.

— Самка, — снова сказал Феликс.

Самка вышла из чащи на выстрел и почуяла человека.

Подобно тому, как два заводных автомата проделают ряд торжественных движений, если их пустить одного за другим, так же и теперь самка проделала точь-в-точь все то, что проделал до нее самец: принялась, как безумная, бегать взад и вперед, потом ринулась прямо навстречу ветру.

— Мне, — сказал Берселиус и прошел шагов двадцать к ней навстречу.

Холодный и недоступный до таинственности Берселиус с самого начала экспедиции весьма мало выказывал истинную свою природу своим спутникам. Но то, что он дал увидеть до сих пор, не уменьшило уважения к нему Адамса.

Главным источником власти этого человека над окружающими было самообладание. Когда он выговаривал носильщикам за исчезновение мальчика, то сделал это в немногих тихих словах, после которых они молча разбрелись по местам, дрожа от страха. Животный инстинкт подсказывал им, что в этом спокойном человечке с остроконечной бородкой кроется страшное животное, которому одно только его самообладание мешает вырваться наружу.

Берселиус дал носорогу подойти приблизительно на пятьдесят шагов, прежде чем разрешил Адамсу стрелять. Он до тонкости оценил силу воли и выдержку американца и знал, что за чертой этого расстояния не может на них положиться, ибо нет человека, рожденного женщиной, который, не имея опыта в охоте на крупного зверя, был бы способен целиться в нападающего носорога на расстоянии менее пятидесяти шагов.

По лесу раздался громоносный топот скачущего чудовища. Будь у него даже пуховая подушка вместо головы, один только натиск туловища весом в три тонны означал верную смерть; голова же носорога является оружием разрушения, задуманным в те времена, когда по свету прогуливался мегатерий, и длинный острый рог распорол бы слона с такой же легкостью, с какой острый перочинный нож вспарывает кролика.

Навстречу этой голове, несколько справа от нее, с винтовкой в руке, стоял Берселиус. Он даже не вскинул ружья на плечо, пока зверь не миновал назначенного им предела, после чего целился с такой ужасающей медлительностью, что Адамс чувствовал капли пота, муравьями сбегающие у него по лицу, и даже Феликс с усилием глотнул, как если бы у него в горле застряло что-то тошнотворное. Это была чудесная картина отваги, самообладания и холодной уверенности.

На расстоянии двадцати пяти шагов, и даже чуть поменьше, выстрел грянул. Чудовище словно споткнулось, подобно первому, о невидимую проволоку и покатилось с разгона, визжа, взрывая землю и разбрасывая траву, к самым ногам Берселиуса, где замерло в неподвижности смерти. Верная своей роли автомата самка учуяла человека, как учуял его самец, порыскала кругом, как и он, как он, ринулась в атаку и умерла той же самой смертью.

А теперь над лагерем пронесся громкий крик: «Ньяма, ньяма!» (мяса, мяса). Кричали солдаты, кричали оруженосцы и носильщики. Но тут не было больше ни носильщиков, ни оруженосцев, ни солдат: были одни дикари, взывающие вечным криком лесных дебрей: «Ньяма, ньяма!»

В последних лучах заката, вытянувшись на поле смерти, лежали две огромные фигуры. Они лежали в той покойной позе, которую принимает всякое животное после предсмертной судороги членов, перед вечным упокоением. И Адамс стоял, не сводя глаз с больших оскаленных морд, увенчанных смертоносными рогами, в то время как Берселиус, опустив приклад на носок сапога, нахмурясь наблюдал за неграми, которые роились, как муравьи, около убитых животных, разбирая мясо по его указаниям. Хвосты, почки и лучшие части туши были отложены для белых, после чего приступили к раздаче среди негров; однако человек двадцать носильщиков, шедших в тылу и потому ответственных за исчезновение мальчика, не получили ничего.