Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 78)

Надо всем светило ослепительное солнце, беспощадно обличая царящее здесь уныние. Не было ни единого предмета в ограде, на котором мог бы отдохнуть глаз. Если стать спиной к ограде и заглянуть через стену вдаль, перед глазами развертывался мир, столь же чуждый цивилизации, как тот, что открывался перед Ромулом, когда он заглядывал через стену, обрамлявшую первое смутное подобие будущего Рима.

На север — лес; на юг — лес; на восток — лес; а на запад — вечный и безграничный лес. Сияющее солнце, постоянная дымка, которая в дождливый сезон превратится в туман, — и молчание.

В бурю и дождь большой каучуковый лес М’Бонга ревет, как взбаламученное море, но в подобный тихий, ясный день, когда с вздымавшихся куполов и раскаленных долин листвы, с бледной зелени перистых пальм и темной зелени нзамбий глаз переходит к окутавшей дальние предметы дымке, — навстречу человеку, с расстояния в миллион лет, сфинксом смотрело безмолвие. То же безмолвие, что витало над Африкой, прежде чем она получила свое имя, чем родился фараон, прежде чем воздвиглись Фивы.

Меус проводил их в гостиницу, состоящую всего из двух комнат, довольно просторных, но меблированных лишь самыми необходимыми предметами. В жилой комнате имелся стол из некрашеного дерева и три или четыре стула, очевидно, сделанных туземцами по европейскому образцу. На одной из стен, в виде украшения, висела леопардовая шкура, плохо просушенная и покоробленная по краям; на другой — виднелись местные луки и стрелы, луки с необычайно толстой тетивой и стрелы, так искусно напоенные ядом, что достаточно было простой царапины для неминуемой смерти, хотя они провисели здесь много лет. То были трофеи прежних дней, когда форт М’Басса действительно был фортом, и от нападений приходилось отбиваться ружейным огнем.

Здесь не было вырванной из журнала иллюстрации, как в жилище Верхарена, но на грубо отесанной полке лежала груда официальных бумаг, иные двухлетней давности, другие — недавние, и все неизменно трактующие о торговле.

Меус достал папиросы и джин, но Берселиус, ныне благополучно достигший своей базы, пожелал отпраздновать это событие и послал на склад, где носильщики сложили его пожитки, за бутылкой шампанского. Это было Клико, и когда Меус почувствовал разлившийся по жилам огонь игристого вина, на впалых щеках его выступил румянец, и тусклые глаза оживились. В памяти его всколыхнулось позабытое, встали тени прежних знакомых, блеск освещенных улиц Брюсселя, яркий свет «Cafe de la Couronee» — все это прошлое воскресло в вине.

Меус был один из «несчастных». Он занимал небольшое казенное место в Бельгии и потерял его по собственной вине.

Было это пять лет назад. Вплоть до своего увольнения он вел обычную ничтожную и скудную жизнь мелкого континентального чиновника, которому нет спасения от засасывающей рутины, и сухое однообразие чиновничьей жизни сделало его неспособным к чему бы то ни было другому.

Сластолюбец в небольшом масштабе, он расширил свою сферу деятельности в день отставки, когда очутился на улице с пятьюстами франков в кармане. Он истратил эти деньги в одном грандиозном кутеже, продолжавшимся целую неделю, после чего вынужден был жить на средства незамужней тетки.

Он называл это «искать работу».

Тетки хватило на год и девять месяцев, после чего она умерла, и рента ее умерла вместе с ней. Меус остро почувствовал эту утрату не только из-за денег, но и потому, что она была единственным истинным его другом, и у него еще имелось нечто вроде сердца в те дни, теперь казавшиеся столь далекими.

Тогда-то взяла его за руку бедность и терпеливо и с диаграммами объяснила ему, как беспощаден свет, как ужасно положение падшего человека, если он не изучил прибыльного мастерства мошенника, и как безнадежно бесполезны в черный день те добрые малые, с которыми сидишь в кафе, гуляешь по бульварам и строишь глазки женщинам.

Он принялся шататься по улицам Брюсселя, вначале в поношенном платье, затем — в грязных, отталкивающих лохмотьях. Один родственник пришел ему на помощь и дал ему двести франков, он прилично оделся и временно всплыл на поверхность, но две недели спустя его снова захлестнуло, и он начал идти ко дну, как пловец, лишившийся своей опоры.

В ту самую минуту, когда волны уже были готовы сомкнуться над его головой, какой-то знакомый выхлопотал ему казенное место, но уже не в Бельгии, а в Конго.

Андреус Меус представлял собой именно тот тип чиновника, который требуется администрации Конго и которого она применяет и будет применять до тех пор, пока будет работать адская машина, изобретенная ею для извлечения золота из негров. Другими словами, ей нужен человек, который ел апельсиновые корки с мостовой, — человек, износивший свое платье и истощивший расположение своих друзей. Человек отчаявшийся.

Казалось бы, что для такого дела скорее должны потребоваться отъявленные негодяи, преступники, уличенные в худших злодеяниях. Ничуть не бывало. Такие люди были бы, во-первых, чересчур неподатливыми; во-вторых, ненадежными; в-третьих (странно сказать), чересчур жалостливыми. Правительство Конго слишком хорошо знает свое дело для того. Оно не берет для него убийцу или преступника из исправительного заведения: оно берет отчаявшегося человека с улицы. Образованного, но падшего человека, такого, который еще не разучился думать.

Меус отправился в Африку, как человек идет в тюрьму. Предстоящая жизнь ужасала его, но приходилось либо ехать, либо умереть с голода. В течение трех месяцев он оставался в Боме, после чего его перевели на Верхнее Конго, где дали небольшой и нетрудный пост, и тут-то он окончательно ознакомился с условиями своего нового служения.

Пост принадлежал к так называемому лесному управлению. Получить с народа следовало копаловую камедь и воск.

Здесь он нравственно очутился в тисках знаменитой и гнусной прокламации, изданной в Брюсселе 20 июня 1892 года статс-секретарем Эствельде.

Прокламации о премиях.

Согласно этой прокламации, оказывалось, что, кроме жалованья, Меусу полагалась премия с каждого килограмма воска и камеди, полученного с туземцев, и чем дешевле добытый продукт, тем больше получаемая премия.

Таким образом за каждый килограмм воска или камеди, выколоченный из туземцев по пяти сантимов и меньше, в карман Меуса поступало пятнадцать сантимов — другими словами, его премия превышала в три раза плату, получаемую туземцами; если же, вследствие попустительства или чувства справедливости с его стороны, стоимость воска или камеди поднималась до шести сантимов и выше, Меус получал всего только десять сантимов, и так далее.

Чем дешевле он добывал продукты, тем дороже получал за них! Вот каковы были условия, на которых ему надлежало вести торговлю с туземцами.

Кроме того, были еще налоги. Туземцам полагалось доставлять большое количество воска и камеди бесплатно, в виде налога, уплачиваемого тому правительству, которое грабило и эксплуатировало их.

У Меуса имелась коммерческая жилка, и он вошел в колею с такой же легкостью, с какой попадает бильярдный шар в лузу от удара опытного игрока.

Действительно, злополучного Меуса можно было вполне приравнять к бильярдному шару в руках искусного игрока. Удар кия был нанесен ему в Бельгии, он прокатился до назначенного ему поста, упал в него и погиб навеки.

Пальцы его скрючились, и в душе родилась глухая жажда денег. Он орудовал с туземцами настолько успешно, что его перевели на высший пост с прибавкой жалованья, а отсюда непосредственно в М’Бассу.

Меус не был жесток от природы. В детстве он любил животных, но Матабиш — бог-дьявол Конго — переделал его на свой лад.

Он не усматривал никакого вымогательства в своих действиях, не видел в них ничего дурного. Когда платежи поступали исправно, все шло прекрасно. Но когда туземцы отлынивали от работы, лишая его премий и роняя его в глазах начальства, тогда Меус становился грозой для виновных.

Власть его была беспредельна.

Вдали от жизни, в одиноком форте, в недрах большого каучукового леса М’Бонга, то безмолвного, как сфинкс, то ревущего, как бурное море, в бесконечном зное сухого сезона и бесконечном томлении дождливого сезона, Меус, оставаясь наедине с самим собой, имел время подумать.

Нет тюрьмы более опасной, чем безграничная тюрьма. Лучше жить в одиночной камере Дортмурской тюрьмы, нежели в лесной пустыне. Стены общительны, но нет общительности в пространстве.

Меус знал, что значит смотреть через стену и видеть изо дня в день, как снова садится солнце и снова наступает новая ночь.

Он знал, что значит созерцать бесконечную свободу и чувствовать в ней своего поработителя и тюремщика. Он знал, что значит проснуться после полуденной сиесты и видеть все то же безнадежное большое пятно солнечного света в том же месте голого двора, где валяется все та же пустая жестянка из-под томатов.

Он знал, что значит лежать и слушать жужжание мух и стараться уловить их дьявольский мотив. Он знал, что значит мечтать о смерти с бессильным томлением больного ребенка, мечтающего о недоступной игрушке.

Загляните в собственную жизнь и проверьте все те мелочи, которые спасают вас от скуки и отчаяния и дают вам мужество продолжать из часа в час свой жизненный путь. Утренняя газета, новая книга из библиотеки, трубка, ожидающая вас по возвращении с работы, — сотня пустячков, из коих слагается день заурядного человека, дробя горизонт будущего на краткие этапы.