Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 75)

Они отвернулись от унизительного зрелища и отправились в дом Верхарена обедать.

VIII. ГОЛОС ЛЕСОВ КОНГО

Экспедиция пустилась в путь на другое утро, перед самым рассветом.

Впереди шли Берселиус, Адамс, оруженосцы и Феликс; на некотором расстоянии за ними следовали носильщики с багажом, под надзором полдюжины правительственных солдат, специально для этого нанятых.

Не успели они пройти одну милю, как солнце уже ярко сияло, на деревьях громко перекликались птицы, а со стороны согнутых под тяжелым грузом носильщиков доносилось жужжание, как из встревоженного улья. Ничто не может помешать этим людям болтать и щебетать, когда встает солнце; можете колотить их, обременять непосильными тяжестями — вы ничем не искорените древнего инстинкта птиц и животных.

Сперва дорога пролегала маниоковыми полями и между групп пальм, но вдруг, словно нырнув под зеленую завесу или в зеленую волну, они вступили в лес.

Ночная прохлада рассеивалась, большая зеленая чаша, изукрашенная фантастическими фестонами побегов, впивала солнце миллионами уст; слышался шорох и треск ветвей, выпрямляющихся и воздыхающих к небу после долгой, влажной, холодной ночи. Тропический лес на рассвете простирает объятия к солнцу, словно стремясь обнять его, и вся кишащая в нем жизнь одновременно подает голос. Стаи разноцветных и необычных птиц поднимаются с дымящейся листвы, как облачко паров, и жужжание тысячи насекомых встает из звучной глубины, как голос брожения жизни.

Река отстояла в нескольких милях налево, и с нее слабо доносился заглушенный деревьями резкий свисток речного парохода, как бы «прости» цивилизации.

Дорога, по которой они шли, была не более как тропа, протоптанная туземцами, доставляющими копаловую камедь в Янджали. Там и сям лес расступился, и путь преграждался низкой порослью колючего кустарника, зловещей мечевидной травы и тусклых красных цветов, похожих на мальвы; поросль эта путалась в ногах и мешала двигаться. Потом деревья снова сдвигались, и лес, подобно темной, зеленой, мощной волне, захлестывал путников и поглощал их.

Шагая рядом с Берселиусом, Адамс тщетно пытался анализировать необычайные и неизведанные ощущения, порождаемые в нем окружающей природой.

Лес заполнил его. Казалось, будто вступив него, он перестал существовать для прошлого. В Янджали он чувствовал себя хотя и в чужой стране, но все-таки еще сохранившим связь с Европой и прошлым; стоило ему углубиться на одну милю в лес, чтобы само Янджали, как бы ни было оно первобытно, уже представлялось ему частицей оставленной позади жизни и цивилизации.

Леса старого мира могут быть обширными, но деревья их нам родственны. В них можно сбиться с пути, но нельзя потерять самого себя среди дружелюбных сосен, буков и дубов, знакомых нам с детства.

Но здесь, где с незнакомых деревьев свисают бороды невиданных мхов, шагая в удушливом, насыщенном древесными соками полумраке, мы чувствуем себя не в лесу, а под крышкой.

Здесь нет ни аромата хвои, ни шепота ветра в листве, ни красоты лесных сумерек. Вы находитесь в большой зеленой комнате, увитой лианами и увешанной сплошной листвой. Ничто не прекрасно здесь, но все необычно.

Это магазин редкостей, где вы расплачиваетесь потом лица, усталостью членов и воспоминаниями прошлого за право полюбоваться орхидеей в форме птицы, или цветком в форме вазы, или птичкой, полет которой подобен вспышке сапфировой пыли.

Большая зеленая комната, в которой эхо говорит о неведомых вещах.

Ничего не видно вокруг, кроме листвы и древесных стволов, а между тем лес полон жизни, борьбы, и опасности.

Раздается треск, вслед за ним разражается хор птичьих голосов — и не разберешь, случилось ли это за полмили расстояния или рядом, справа ли, слева ли, был ли то сучок, оторванный от дерева мощной рукой, или столетнее дерево, поверженное наконец временем.

Время — дровосек лесов Конго. Никто другой не смог бы справиться с этим делом, оно же работает по-своему — лениво и не спеша, предоставляя лесной жизни самостоятельно изыскивать пути к спасению.

Точно так же, как царит борьба не на жизнь, а на смерть между животными лесных дебрей, такая же борьба царит и между всеми деревьями, лианами и травами. В мире растительном разыгрывается грозная битва; мы едва замечаем ее, настолько медлительны ее процессы, но если бы можно было показать в большом синематографе результаты пятилетней лесной жизни в еженедельных снимках, вы бы увидали мощную и разрушительную борьбу за существование. Увидали бы, как растительность, вскормленная шумными тропическими дождями, встает, как гигант, и обрушивается на вчерашнюю растительность, как лианы вытягиваются змеями, дерево низвергает дерево и трава заглушает траву.

Даже при минутном отдыхе, остановившись посмотреть на обросшие мхами деревья и змееподобные кольца лиан, можно наблюдать кристаллизованную борьбу точно так же, как в неподвижном мраморе «Лаокоона» мы наблюдаем борьбу жизни со смертью.

В этой местности, покрывающей невероятное пространство, проживает с сотворения мира многочисленное население. Вникните в это. Отрезанные от того мира, в котором развивалась цивилизация, эти люди прожили одни с животными и деревьями, не встретив никого, кто навел бы их на путь истины. Тот инстинкт, который учит птиц вить гнезда, научил людей строить хижины; стадное начало объединило их в племена.

Затем, много веков назад, началась ужасная и трогательная попытка заранее обреченного на гибель народа поднять голову и научиться ступать прямо — первый взгляд кверху близоруких глаз, предназначенных никогда не видеть лица искусства.

А между тем у них имелся зародыш цивилизации. У них были деревни и свои смутные законы и нечто вроде искусства; более кровожадные племена держались вместе, охотясь на диких зверей и воюя друг с другом, в то время как более миролюбивые и кроткие жили своей, сравнительно мирной жизнью. Так шло до тех пор, пока не произошел набег арабов, похитивших у них множество мужчин, женщин и детей, подобно тому, как ребятишки воруют яблоки в саду. Но худшее было еще впереди.

Они знали уже зверей лесов, знали бури, дожди, арабских хищников, но судьба готовила им еще одно знакомство — знакомство с европейцами.

Увы, мне приходится признаваться в этом, но факт тот, что белые люди взяли этих людей, объединили под своим знаменем воинственные племена, вооружили их, назначили им плату и поставили их надсмотрщиками над кроткими и смиренными. И никогда еще в истории мира не видано было такого рабства, какое воцарилось ныне в стране этого покинутого народа.

Путники шли около трех часов, когда впереди донесся шум как бы от приближения большого зверя. Берселиус повернулся было к оруженосцу, но Феликс остановил его.

— Идут с маниоком, — сказал он.

Действительно, это была толпа туземцев, человек тридцать или сорок, отправляющихся с грузом кванги (маниоковых лепешек) в Янджали. Они продвигались гуськом, неся груз на голове, и при виде белых остановились, как вкопанные. Поднялась усиленная болтовня, перекатываясь вдоль невидимой линии людей гремучей змеей звуков. Тут Феликс окликнул их; оруженосцы и белые люди посторонились, и носильщики маниока, осмелев, двинулись дальше.

Они были тяжело нагружены, ибо большинство несли от десяти до двадцати лепешек на голове, а кроме того, у многих из женщин были привязаны ребятишки за спиной.

То были жители деревни, принадлежащей участку Верхарена. Им полагалось сдавать еженедельно триста лепешек в Янджали.

Негры — ленивый народ, и всякий, кому приходилось взимать налоги в Европе, может себе представить, как трудно собирать подать с дикарей, живущих в лесу, не имеющих представления о времени и едва умеющих считать.

В особенности если принять во внимание, что для того, чтобы произвести триста лепешек в неделю, всей деревне приходилось работать буквально, как улей, причем мужчины собирали, а женщины мололи с рассвета до поздней ночи.

Столь удовлетворительное положение вещей достигалось исключительно путем тягчайших наказаний, и чем суровее были однажды понесенные наказания, тем легче удавалось Верхарену получать требуемое.

Адамс проследил глазами за проходившими рысцой туземцами. Они двигались, как автоматы, не поднимая глаз от земли. Среди них попадались старухи, больше похожие на сморщенных обезьян, чем на людей: необычайные анатомические образцы, мускулы которых так обрисовывались на ходу, как если бы поверх них не было кожи. Были тут и молодые женщины, и дети, и женщины на последней стадии беременности; и все они двигались, подобно автоматам, как заведенные марионетки.

Жалкое представляли зрелище эти нагруженные существа, немые с виду, как бессловесные животные; но в них не было ничего такого, что могло бы поразить глаз европейца, ибо сама природа снабдила их черной маской, под которой скрывается много чужих грехов и собственных их несказанных страданий.

Будь они белыми, их отчаянный взгляд, ввалившиеся глаза, сотни признаков страдания и рабства были бы заметны, нашли бы доступ к сердцу; но черная маска не в состоянии была все это выразить. Только и было видно, что это негры, более безобразные и забитые с виду, чем другие негры, — вот и все.

Так Адамс прошел мимо, не зная, что он видел, и единственное оставшееся у него впечатление было — чувство отвращения.