Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 61)

Девушка продолжала стоять неподвижно; звезды озаряли ее своими трепетными лучами, и ветер раздувал ее волосы. Что-то встало между нею и злым желанием погубить Дика, голос юноши, внезапно потрясший ночную тишину, поколебал ее намерение; это был призыв на помощь, впервые направленный к ней человеческим существом.

Она стояла, подняв голову, как стоит человек, пытающийся уловить отдаленный звук. Затем она бесшумно удалилась, перешла через лужайку и скрылась среди деревьев.

Лежа в своей беседке между деревьями, Катафа раздумывала над тем, что теперь бог Нанауа уже собирался схватить Дика своими огненными когтями и внушил ей решение поджечь дом, но Дик попросил ее помощи, и она помогла ему тем, что не подожгла крыши. Она совершенно не могла понять, почему рука ее задержалась и почему призыв на помощь так быстро разрушил ее намерение.

На следующий день и еще в течение многих дней Катафа, удаляясь от Дика, часто сидела одна, задумавшись; но где бы она ни была, у опушки леса или на берегу лагуны, если только Дик находился где-нибудь на виду, лицо девушки было обращено в его сторону, а глаза украдкой следили за ним.

Страшная борьба происходила в ее существе. Дик до сих пор не мог забыть Кернея, который не раз пытался нарушить священное табу колдуньи Джуан, и сам Дик был виноват в том, что не позвал ее, когда приехали люди с Таори. По временам Катафой овладевало прежнее раздражение против Дика, и она схватывала копье или нож и бесшумно подкрадывалась, чтобы убить его. Но вдруг ей слышался голос Дика: «Хаи, аманои Катафа, помоги мне», — и рука ее бессильно опускалась.

Однажды, когда Дик отправился охотиться за черепахами на риф, зло восторжествовало в сердце девушки.

Страх перед Нанауа и перед опасностью, грозившей ей самой, исчез. Она подбросила свежего топлива в костер, затем быстро пробежала по лужайке, нырнула в густую листву и вернулась с черепом Лестренджа в руках. Положив его на землю возле костра, она стала над огнем, точно юная мстящая жрица, и направила взгляд на череп, шевеля губами, повторявшими старую формулу:

«Приди, Нанауа, имеющий власть убить или спасти, приди теперь и исполни желание моего сердца… желание моего сердца… желание моего сердца!..»

Формула сбегала с ее уст, — ряд бессмысленных слов, — но та неведомая сила, которая сдерживала не раз ее руку, направленную против Дика, сдерживала теперь ее способность мышления. Катафа не могла облечь в связную мысль своего желания погубить юношу, так же, как на днях она не могла превратить желание убить его в действие.

Окончив жертвоприношение, девушка погасила огонь и спрятала череп на прежнее место. Затем, бросившись на землю в тени деревьев, она лежала вся разбитая, ослабевшая, бессмысленно глядя на воды лагуны, на отдаленный риф и на небо за рифом.

Над их домом вили себе гнездо две птички — две очаровательные голубые птички пару а, не испытывавшие никакого страха перед человеком и избравшие для своего гнезда то же самое место, которое избирали уже в течение многих лет.

Эти птицы, такие же долговечные, как попугаи, видели, как отец и мать Дика строили себе здесь хижину; они присутствовали при приезде Лестренджа и Кернея с крошкой Диком, видели постепенное развитие Дика, приезд Катафы…

Голубые пару а всегда держались в стороне, так как беспокойный Дик разбивал их доверие, но теперь, когда Дик ушел, а Катафа лежала совершенно неподвижно, одна из них слетела вниз, на лужайку, рядом с девушкой, повертела из стороны в сторону своей хорошенькой головкой, посмотрела на нее сверкающими глазками, подняла стебелек сухой травы и полетела с ним вверх, к гнезду. Вскоре птичка снова спустилась вниз, и когда девушка протянула к ней руку, она доверчиво села на ее большой палец, затем снова спрыгнула на землю.

Девушка положила руку на ее голубую теплую спинку и на мгновение придержала ее. Это было первое живое существо с теплой кровью, до которого Катафа дотронулась. Первое существо, которое она взяла в руки без намерения убить его, первое живое и приветливое существо, пришедшее вызвать в ее сердце теплые человеческие чувства, пробужденные криком Дика: «Хаи, аманои Катафа, помоги мне!»

Катафа выпустила птицу, и та, снова подняв сухую веточку, улетела на дерево, где строилось ее гнездо, но она навсегда оставила в душе девушки какое-то неясное, волнующее воспоминание. Что-то неведомое и новое, и радостное, что-то от мировой души разумных существ, которое, быть может, уже смутно коснулось ее в крике Дика о помощи, теперь дало себя почувствовать гораздо сильнее.

Катафой овладело сильное желание снова взять в руки птичку, но та была уже далеко от нее, в верхних ветках дерева, занятая постройкой гнезда. Девушка приподнялась, села, сложив руки на коленях, и стала внимательно смотреть в морскую даль, ошеломленная, смущенная, прислушиваясь к звуку набегавших на риф волн, к движениям птиц над ее головой, к тихому шелесту ветра в листве.

Все самые нежные голоса острова, казалось, теперь вступили в заговор, чтобы усилить весть, принесенную ей доверчивой голубой птичкой, весть из мира сострадания, любви и жалости…

XXV. Бой морских чудовищ

Оглушительный грохот, напоминающий удар грома, нарушил безмолвие безоблачного дня и заставил Катафу очнуться и вскочить на ноги.

Звуки неслись с лагуны и звучали точно удары по гигантскому барабану. За минуту до того зеркально спокойная вода лагуны теперь была покрыта пеной и кишела рыбой; огромные лещи выбрасывались в воздух, морские судаки носились, точно мечи, по воде, морские щуки метались в воде, точно их кто-то преследовал, и все громче и громче раздавался какой-то непонятный грохот и шум.

Дело было в следующем: большой кашалот[49] самец, плававший в одиночестве и исследовавший большие глубины к югу от острова в поисках осьминогов, неожиданно наткнулся на четырех неприятелей.

Первым была японская рыба-меч[50], свирепый разбойник моря. Она плыла с течением Куро-Сиво из Японии в Аляску и с Аляски вниз, по побережью Тихого океана, мимо Центральной Америки, затем, обогнув течение Гумбольдта, она направилась к западу, к Ганбиэрам, а потом вверх, мимо Таори и Острова Пальм, где и встретилась со своим врагом — кашалотом.

Почти у самого Острова Пальм, увидев кашалота, появившегося темной тенью в зеленевшей впереди воде, рыба-меч переменила курс и пошла в атаку. Быстрый, точно удар рапиры, грозный меч впился в тело врага, но застрял, словно гвоздь в дверях амбара. Этот меч прошел бы сквозь досчатую обшивку корабля с такой же легкостью, с какой нож проходит через сыр, и так же мягко вышел бы обратно. В течение двадцати лет он распарывал и убивал все живые существа, встречавшиеся ему на пути, и ни разу еще не застревал.

Погрузившись под позвоночный столб кита, рыба-меч противостояла всем усилиям хвоста и больших, похожих на паруса, плавников морского разбойника. Кашалот понесся по воде, напуганный не столько болью от полученного удара, как тем, что его плавательный механизм не мог уже правильно работать.

Затем, несясь по морю с быстротой стрел, появились откуда-то свирепые рыбы-собаки[51]. Они взяли на себя роль боцманов и, уцепившись, точно бульдоги, за голову кашалота, провели его в лагуну. Кашалот с силой вырывался, выбрасывался в воздух и падал обратно в пену, производя невероятный грохот и шум. Сражавшиеся двигались вверх по левому рукаву лагуны, гоня всех перед собой: морских щук, лещей, черепах, скатов и ужей, и все они старались удрать подальше. Рыбы-собаки неслись слева, справа и впереди кашалота; акулы и гигантские морские лисицы[52] следовали позади, теребя рыбу-меч, плавники которой были изорваны в ленты и хвост откушен.

Целое облако крикливых белых чаек кружилось над рыбами, а издали, с моря, к месту битвы слетались, тяжело взмахивая своими широкими крыльями, огромные фрегаты[53] и буревестники[54].

Все это потрясающее зрелище представилось глазам Катафы, когда она следила за битвой.

Вдруг раздался крик. Кричал Дик, только что вернувшийся из леса. Он бежал вниз, к берегу лагуны, обезумев от волнения, и даже не замечал Катафы.

Между тем хищные рыбы-собаки до тех пор висели, извиваясь, пока, наконец, не открылась огромная пасть кашалота; тогда с быстротой хорьков они принялись обкусывать и выдирать его язык.

Внезапно тело кашалота согнулось, и с треском, словно от освободившейся пружины, он повернулся так порывисто, что взбитая в пену вода брызнула вверх фонтаном до высоты деревьев, и помчался назад по лагуне с быстротой миноноски; акулы и рыбы-собаки понеслись за ним, и вскоре все скрылись за мысом.

Крича, точно безумный, Дик побежал через лес, чтобы видеть конец битвы. Катафа смотрела широко открытыми глазами на смешанную с кровью воду и вся дрожала. С внешнего берега Таори ей не раз приходилось видеть, как рыбы-собаки преследовали и убивали кашалота; зрелище это не вызывало тогда в ней ни малейшего волнения, но теперь Катафа совсем изменилась, и нашлись голоса, рассказавшие ей о вещах, которых она до сих пор не понимала и не угадывала.

Отвратительный бой морских чудовищ окончил ее превращение, соединившись каким-то странным образом, вероятно, по теории противоположности, с теплой нежностью, открытой ей маленькой доверчивой птичкой, и таким же доверием Дика, не подозревавшего о ее злых намерениях.