Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 60)

На южном рифе, ухмыляясь в морскую даль, высился на своей длинной жерди Нан, покровитель земледелия, и Дик время от времени наведывался к нему, надеясь найти у его подножия крупную рыбу. Но месяцы проходили, а удачного улова не было. На вопросы Дика Катафа ничего не отвечала. Она и не ожидала лещей. Ожидала же она длинные пироги с Таори, и, так как они не появлялись, она, быть может, впала бы в уныние, если бы у нее не нашлось чего-нибудь другого, о чем можно было бы подумать.

Это новое был Дик.

Отношения между юношей и девушкой незаметно изменились. Довольно долгое время — около нескольких месяцев — Дик вспоминал Кернея, недоумевая, что могло с ним случиться, даже судорожно искал его в лесах, надеясь где-нибудь наткнуться на него.

Дик не знал, что значит умереть, и никогда не слышал о смерти. Керней для него исчез, вот и все; но куда он мог деться — вот что тревожило Дика. Может, это он, Дик, чем-нибудь обидел его…

Это постоянное напоминание о Кернее пробудило в уме Катафы смутную неприязнь к Дику, скучавшему без человека, который так оскорбил ее несколько раз, пытаясь дотронуться до нее. Хотя Дик ни разу не изъявлял такого же намерения, но она теперь стала видеть в нем единомышленника Кернея.

Как-то раз Дик отправился в шлюпке ловить рыбу за мысом и вернулся сияющий и торжествующий.

— Катафа! — кричал он, причаливая к берегу. — Крупные рыбы появились!

Девушка, сидевшая в тени деревьев у дома, быстро вскочила на ноги: перед глазами ее мелькнуло видение Таори, на одно мгновение затемнив все остальное; она быстро прибежала на берег.

— Где же они? — воскликнула она.

— Вот здесь, — ответил Дик, указывая на лодку, в которой лежала пара огромных лещей, красных и серебряных в лучах солнца.

Катафу словно кто ударил. Она присела на корточки на берегу и с сумрачным лицом наблюдала, как Дик стал вытаскивать рыбу на берег. Недурно одурачил ее Нан! Но гнев ее относился не к Нану, а к Дику, и на следующий день, когда он весело отправился на риф с одним только рыболовным копьем, он открыл, что конец его был затуплен; его лесы, как и у Кернея, вдруг стали рваться без всякой видимой причины, и нож, положенный вечером на полку, к утру исчез.

Если бы Дик жевал смолку, смолка его, наверное, последовала бы в лагуну за ножом. Это были все те же старые проделки, которыми Катафа изводила Кернея, и, подобно Кернею, Дик совершенно не понимал, как это все происходит.

XXIII. «Большие рыбы» Нана

Наступил и быстро окончился дождливый сезон, — настала весна, и Остров Пальм снова покрылся изумрудной зеленью. Пернатые обитатели его с веселым щебетанием начали вить гнезда.

Дожди плохо отразились на лице кокосового Нана, и оно стало постепенно портиться. Отдыхавшие на его макушке чайки оставили белые пятна, далеко не усиливавшие его привлекательности, а ветры, вечно то сгибавшие, то выпрямлявшие жердь, раскачали его голову, которая, вздрагивая, издавала теперь странный звук, точно он щелкал языком от нетерпения.

Жителям Таори не повезло в эту весну на рыбу, — ее совсем не было у берегов атолла, и приходилось отправляться на рыбную ловлю далеко к северу.

Правда, на острове были пруды с рыбой, пойманной в море, припасенной на черный день, но она не была так вкусна, как только что наловленная в море, и канаки иногда проплывали большие расстояния за настоящей морской рыбой и нередко поедали свой первый улов прямо сырым. «Сырая морская рыба вкуснее вареной рыбы из пруда», — была поговорка у жителей Таори.

Однажды утром Дик отправился в шлюпке к восточному берегу острова за бананами. Он набрал бананов и уложил их на песке для погрузки в лодку, когда ему внезапно пришло в голову посмотреть на Нана. Он направился было туда в шлюпке, но заметил невдалеке на море пирогу. Пирога была в точности такая, как та, в которой приплыла Катафа; она направлялась к рифу, и когда приблизилась к острову, до ушей Дика донесся резкий крик, напоминавший крик чаек.

Дик, унаследовавший от Кернея боязнь встречи с людьми, не стал их ждать. Он налег на весла, отвел лодку в укромное место, где дерево орлана[48] нависло над водой, и спрятал ее под его ветвями… Затем он притаился в чаще деревьев.

Про бананы он совершенно забыл. Они лежали на песке, озаренные ярким солнцем, и теперь было слишком поздно возвращаться за ними: пирога была уже совсем близко.

Дик, выглядывавший сквозь ветви, мог рассмотреть фигуры и лица четырех гребцов: черные, некрасивые, почти безобразные лица, совершенно непохожие на лицо Катафы, и фигуры, коричневые и полированные, точно красное дерево. Белки их глаз сверкали, точно ожерелья из зубов акулы, украшавшие их шеи.

Пирога прошла через пролив и бесшумно закачалась на мягких волнах лагуны; короткие весла теперь уже едва касались воды.

Вот она подошла к берегу… Двое из приехавших выскочили из нее и, видимо, уговаривали высадиться и остальных.

Но те колебались… Высадиться! Ну, нет! Было хорошо известно, что на берегу этом жили духи людей, павших в бою. Они же не имели при себе никакого оружия, да их к тому же было слишком мало; они находили, что лучше приехать в следующий раз с большим количеством воинов и тогда осмотреть остров и узнать, кто осмелился поставить на берегу идол Нана, бога Таори.

— Смотрите! — закричал один из канаков. Он поднял две грозди бананов и повернулся лицом к деревьям, откуда неосторожно показался Дик.

— Духи!.. Духи!.. — вдруг пронзительно закричал суеверный канак и, выронив бананы, бросился к пироге.

— Они идут на нас!.. — завопили сидевшие в ней.

Эти люди, не боявшиеся никаких врагов-людей, не могли противостоять чувству ужаса перед неведомым и таинственным. Взбивая воду в пену своими короткими веслами, они понеслись в море, и путь их обозначился легкой рябью и кругами на лазурной поверхности лагуны.

Только отъехав подальше, они снова приобрели дар слова и закричали:

— Кара! Кара! Кара! Война!

Вскоре они уже были далеко от острова, и Дик, выходя из своего убежища, провожал глазами удалявшуюся пирогу.

— Вот так «большие рыбы», которых послал Нан… — подумал юноша.

— Катафа, — сказал Дик вечером, когда они сидели за ужином. — Катафа, сегодня сюда приезжали люди в пироге, похожей на твою.

Катафа глубоко перевела дух, затем продолжала сидеть, точно пораженная громом, не говоря ни слова и не спуская глаз с Дика.

— Люди? — проговорила наконец девушка. — А где же эти люди?

— Двое из них вышли на берег, один схватил мои бананы и вдруг стал громко кричать. После этого все они быстро отчалили от берега…

Юноша откинулся назад и зевнул, затем, поднявшись на ноги, спустился к берегу лагуны, и Катафа, наблюдавшая за ним сквозь сгущавшиеся сумерки, видела, как он вошел в шлюпку и выкачивал из нее воду. Покончив с этим, он потратил несколько минут на осмотр лесок и складывание их обратно в ящик, затем направился к дому и, не сказав ни слова, ушел спать, — он не любил тратить много времени на разговоры.

Предоставленная самой себе, девушка повернулась набок, затем легла ничком, положив лоб на скрещенные руки, думая о том, что случилось. Таори приблизился к ней и снова удалился, быть может, навсегда. И виноват в этом только Дик. Это он отослал пирогу обратно на Таори… И чувство неприязни и раздражения девушки против Дика еще больше усилилось. Теперь ей захотелось наказать его, как раньше Кернея.

XXIV. Цепи табу ослабевают

Уже настала темная ночь, и, когда Катафа встала и спустилась к берегу лагуны, с моря дул сильный ветер, вздымая волны и принося с собой звук рифа и запах внешнего берега.

Взгляд Катафы упал на шлюпку, стоявшую на причальном канате у берега. Дик сделал небольшую мачту для паруса; парус от пироги Катафы, оставшийся в целости, лежал в сарае за домом, и он намеревался воспользоваться им для своих поездок по лагуне. Девушка посмотрела на мачту, и ей пришла злобная мысль уничтожить или спрятать ее, но потом она забыла об этом, увлеченная другими мыслями.

Затем Катафа снова подошла к дому, присела на корточки и прислушалась. Сквозь шепот листьев до нее долетело ровное дыхание спящего Дика. В домике было темно, но глаза ее скоро привыкли к мраку, и маленькие кораблики начали вырисовываться, стоя на своих полках и как бы охраняя сон растянувшегося под ними спящего Дика.

Однажды, давно уже, в первую же ночь, проведенную ею на острове, Катафу вдруг охватило желание поджечь дом, но кораблики спасли Кернея и мальчика. Теперь желание возросло с новой силой, и кораблики уже не были достаточно могущественны, чтобы противодействовать ему. Катафа уже брала один из них в руки, и хотя его божество сейчас же заставило Кернея броситься спасать его, но, кроме этого, оно ничего не сделало, — оно не могло даже защитить Кернея, когда Нанауа схватил его в рифе. Вероятно, это было очень слабое божество.

Катафа могла рассмотреть маленькую полочку и лежавшую на ней коробку спичек. Она поднялась на ноги совершенно беззвучно и уже двинулась к полке, когда внезапно человеческий голос заставил ее остановиться. Это был голос Дика, переживавшего во сне испуг при виде высадившихся на берег.

— Катафа! — раздался его голос в ночной тишине. — Хаи, аманои Катафа, помоги мне, он схватил меня!

Затем последовало бормотанье каких-то непонятных слов, замерших в тишине ночи, и можно было расслышать, как Дик тревожно метался во сне.